Дмитрий Силлов 
МКАД

Снайпер – 7

Книга подготовлена для библиотеки Huge Library (Scan - incognito; OCR, ReadCheck - kotinet) http://huge-library.org/
«Кремль 2222. МКАД  Дмитрий Силлов»: АСТ, Астрель-СПб; Москва, СПб; 2013
ISBN 978-5-17-077307-7, 978-5-9725-2435-8
Аннотация

Толпы мутантов штурмуют Кремль. Но пока древняя крепость держится.
Пока, потому что неведомый Черный Свет уже убивает людей, рискнувших спуститься в кремлевские подвалы. Еще немного — и смертельная опасность вырвется наружу, сжигая все живое на своем пути.
Вокруг Кремля разгораются шпили Излучателей, над Кольцевой дорогой вздымается в небо таинственный энергетический Купол, а на востоке, в центре Измайловской аномалии, разгорается Зеркало Миров.
Лишь один человек, отец Филарет, сумел понять, в чем причина этой беды. Победить Зло в одиночку ему не под силу.
Снайпер, Данила, Фыф, Настя… Судьба разбросала их по разным уголкам постъядерной Москвы. Но она же, судьба, сведет их вместе на зловещей петле МКАД, опоясавшей мертвый город.

Дмитрий Силлов
КРЕМЛЬ 2222. МКАД

Автор искренне благодарит замечательного писателя Александра Мазина за бесценные советы, полученные от него в процессе написания романа; редактора Петра Разуваева за самоотверженную работу над межавторским проектом «Кремль 2222»; администратора сайтов www.real-street-fighting.ru; www.sillov.ru и www.kreml2222.com Павла Мороза; корреспондента литературного портала www.litstalker.ru Сергея «Ион» Калинцева и администратора литературного портала www.stalker-book.com Виталия Градова за помощь в интернет-продвижении проекта «Кремль 2222», а также сертифицированного инженера Microsoft, выпускника MBA Kingston University UK Алексея Лагутенкова за квалифицированные консультации по техническим вопросам.

…в лучших книгах всегда нет имен…
Борис Гребенщиков.
Сельские леди и джентльмены

…механизмы жизни могут быть вскрыты и обнаружены лишь знанием механизмов смерти.
Клод Бернар.
Лекции по экспериментальной патологии

Данила

Пулемет бился в руках, словно детеныш дракона, плюющийся во врагов смертоносным, живым огнем, рожденным в глотке маленького чудовища. На взрослого сказочного дракона «Корд» не тянул. Снайпер рассказывал, что в его мире есть гораздо более страшные автоматические пушки, ракетные комплексы и еще какие-то штуки, названия которых Данила позабыл. Но ему вполне хватало его «Корда». Стального звереныша, короткими очередями изрыгающего раскаленную свинцовую смерть.
Нео, лезущие на стены Кремля по приставным лестницам, посыпались вниз, сбитые с перекладин крупнокалиберными пулями. Жуткое зрелище… С такого расстояния свинцовые цилиндры, похожие на наконечники бронебойных стрел, прошивали косматые тела насквозь, почти не встречая сопротивления. Красная кирпичная крошка, выбитая из стен тяжелыми пулями, словно картечь, хлестала по глазам мутантов. Верхние, поняв, что близкая — лапой подать — победа как-то сразу и вдруг превратилась в поражение, ринулись вниз по головам и спинам нижних, бросая оружие и раздирая крупными когтями косматые шкуры товарищей. Когда надо спасать свою шкуру, сохранность чужой заботит меньше всего…
Над кремлевскими стенами повис багровый туман — кровавая взвесь, замешанная на кирпичной пыли. Штурм захлебнулся…
Но это была еще не победа.
Над прянувшей от кремлевских стен толпой нео разнесся зычный рев, вклинившийся как раз между отрывистыми очередями «Корда», — и грязно-серая масса мутантов остановилась словно по мановению волшебной палочки. Еще немного, и войско нео вновь станет послушной боевой машиной в лапах талантливого вождя…
Копье просвистело в половине ладони от плеча Данилы. Второе летело точно в лицо, но дружинник, оторвавшись от пулемета, успел перехватить его на лету. Разворачивать полутораметровую палку времени не оставалось, и он метнул ее обратно как было, тупым концом в надвигающуюся толпу косматых мутантов, самоуверенно называющих себя Новыми людьми. Попал или нет — не важно. Важно другое. Еще пара мгновений, и волосатые копейщики, идущие следом за второй волной нападающих, пошлют в стрелка хренову тучу своих металок… И тогда не спасет никакая выучка…
— Бей в череп! — раздался сзади чей-то крик.
Краем глаза Данила давно заметил сбоку от себя высокого воина в иноземных доспехах, который, отработав свое возле телег, сейчас стоял сложа руки на груди и спокойно наблюдал за битвой. То ли больно ловок и не опасается копья или стрелы в глаз, надеясь, что успеет отклониться или словить ладонью пернатый подарок нео. То ли просто выпендривается, удаль показывает, хотя и так показал только что — круче некуда. Похоже, он и кричал. Наверно, таким голосом мог заорать танк Т-010, который Данила пригнал в Кремль. Стальным, бесстрастным и громким, словно пушка грохнула.
О каком черепе кричал воин, Данила сообразил моментально. Обезьяны любят цеплять на себя всякие побрякушки по принципу, что не дурно, то хорошо. Вот и сейчас в толпе Новых, нацепивших на себя ожерелья из когтей, раскрашенные кровью деревянные доспехи и костяные шлемы, выделялся коренастый модник, напяливший себе на башку стальной череп боевого робота «Раптор B-1», вычищенный изнутри от электроники и подгнивших человечьих мозгов. Также у черепа отсутствовали обе челюсти, иначе его таким макаром не потаскал бы на себе и покойный Крагг, отличавшийся гипертрофированной мускулатурой даже среди своих мощных собратьев. Но и без челюстей ноша была нехилая, как весом, так и габаритами. Правда, понтовая, не отнять. Несомненно внушающая уважение и, возможно даже, вызывающая суеверный страх у подчиненных.
За грохотом очередей тяжелого пулемета сложно было сообразить, кто именно руководил Новыми, — стрелять надо было. Сейчас же, получив корректировку, Данила вновь приник к «Корду», резко повел стволом книзу и дал очередь. Последнюю, короткую, в два выстрела. Ибо больше патронов в ленте не было…
Над толпой нео, переворачиваясь в воздухе, в облаке кровавых брызг летел сильно помятый череп «Раптора». Не пустой. На этот раз наполненный мозгами и остальными частями головы вожака Новых людей, сорванной с плеч силой удара пули калибра 12,7 миллиметра…
Взгляды многих нео, вновь притормозивших, еще провожали голову вожака в последний путь, когда по толпе ударили из нескольких стволов автоматы Калашникова. Охрана обоза наконец разобралась с не особо привычным оружием (пара занятий по огневой подготовке среди дружинников явно маловато для того, чтобы стать приличным стрелком) и открыла огонь. Один автомат замолчал сразу — дротик, брошенный мощной лапой нео, пробил глаз стрелка и на два пальца вышел из затылка. Зато остальные четыре ствола посеяли изрядную панику среди Новых…
Они со всех ног разбегались кто куда. Их серые тени растворялись в близлежащих развалинах, как впитываются в рыхлую, обожженную землю вылитые на нее помои…
Их никто не преследовал. Догнать убегающего нео сможет лишь кремлевский дружинник на фенакодусе. Только кому это надо? Нео как серая плесень — очистишь от нее погреб, а через пару дней снова все стены мохнатые. Проще засыпать землей, а через месяц отрыть погреб заново. Только так можно вывести что одну заразу, что другую. Например, разом вырезать клан и сразу закопать трупы, чтоб не воняли и не распространяли вокруг себя дурные болезни. Хотя нет, с нео есть и еще один способ. Когда вожак клана становится твоим другом, как получилось у Снайпера с Гроком. Правда, большой вопрос, надолго ли она, та дружба…
Данила встал на повозке во весь свой немалый рост и оглядел поле боя…
Хорошо, что они успели вовремя…
Нео, увлеченные штурмом Кремля, не заметили появления в своем тылу каравана из полутора десятков груженых повозок, влекомых мощными, широкогрудыми турами. Охраняли караван двадцать дружинников в полной боевой сброе. На лицах — старинные противоосколочные очки. Головы защищают обычные островерхие шеломы либо древние шлем-каски, снабженные прозрачными пулестойкими забралами. Тела прикрывают от дубин и копий длинные кольчуги с коваными зерцалами или пулестойкими пластинами, вытащенными из старых бронежилетов. На руках — окольчуженные перчатки. У большинства воинов имеются стальные поножи и наколенники, сохранившиеся еще со времен Последней войны. Кремлевские своих дружинников всегда снаряжали лучшим, ибо им самые трудные задания доставались. Как сейчас, например, — доставить на северозападный рынок груз золота и обменять его у людей Зоны Трех Заводов на необходимое Кремлю оружие…
Однако по возвращении обнаружилось такое вот безобразие — очередная волна мутантов, лезущих на стены.
Дружинники, оценив обстановку, сориентировались мгновенно. Бросаться в гущу мутантов, обнажив мечи, было делом глупым и безнадежным. Потому сотник Еремей проорал:
— Повозки в круг!
И воины принялись сноровисто сооружать гуляй-город. Ловко выпрягли туров, поставили повозки в круг. Оставалось немного — воткнуть в пазы телег большие щиты, разобраться с огнестрелом и открыть огонь по Новым из довольно надежного укрепления, которое даже эдакой толпе мутантов взять с наскока не получится — разве что прекратить штурм, развернуть свою армию и атаковать разом, захлестнув лохматой массой немногочисленную охрану каравана. Дружинникам нужно было еще от силы минут пять-семь… которых у них не оказалось.
Какой-то лохматый нео, относительно щуплый по сравнению с сородичами, ждал своей очереди на лестницу, стоя в числе последних. Таким обычно достается то, чем побрезговали большие и сильные. Правда, и выживают они чаще… Короче, стоял он, стоял — и обернулся. То ли вша за задницу куснула, то ли прикидывал, как будет сваливать в случае, если злодейка-судьба преподнесет ему очередной неприятный сюрприз. В общем, повернул башку обезьян и через головы соплеменников разглядел тот самый нежданный подарочек, который готовили позади толпы Новых людей зловредные хомо.
Ну и заверещал соответственно, словно ему в детородный орган стальная сколопендра впилась.
Конечно, на его вопли обратили внимание не все, уж больно цель была близка. Вот они, красные стены, за которыми в изобилии вкусные бабы и их детишки — нежные, тающие в пасти… А тут какой-то вахлак орет как потерпевший, перекрывая омерзительным визгом боевые кличи настоящих воинов. Чудом не дали дубиной по лысеющей макушке. Но не дали почему-то. И даже некоторые тоже обернулись…
Сотник Еремей закусил губу. От колышущегося, косматого моря отделилась волна. Пока небольшая, голов в тридцать. Но вполне достаточная, чтобы связать битвой дружинников и не дать им достроить гуляй-город. А за первой волной обязательно пойдет вторая. И третья. И тогда — всё. И своим не помогли, и груз не довезли, который ой бы как сейчас пригодился там, на стенах…
Еремей раздосадовано сплюнул под ноги и слаженным движением обеих рук вытащил из ножен два меча одинаковой длины. Это пусть молодежь с новыми скорострельными фузеями разбирается. Старым воякам, отмеривающим четвертый десяток весен, с привычным оружием в руках помирать интереснее.
Сотник спрыгнул с повозки, рявкнул:
— Всем работать, вражьи дети! Я их задержу!
И удивился.
Откуда-то слева из-за развалин ГУМа возникла высокая фигура в иноплеменном латном доспехе. На бедре неместного дылды висел длинный меч-бастард, едва не чиркая наконечником ножен по брусчатке Красной площади. Еремей видел этого типа пару раз мельком, говорили, вроде он то ли князь, то ли король у пришлых вестов, что посад у стен Кремля отстроили и теперь Форт восстанавливают. Но вот какого хрена этот король тут делает, вместо того чтоб со своими людишками за красными стенами отсиживаться, неясно.
Между тем князь-король спокойно подошел, встал рядом с Еремеем и легко, словно пушинку, выдернул из ножен нелегкий бастард.
— Не помешаю? — пролаял он с легким акцентом.
— Стой, хрен ли… — буркнул Еремей, не спуская глаз с надвигающейся группы нео, до которой оставалось метров двадцать…
Первого, самого быстрого бегуна сотник принял на острие левого клинка. Ткнул как новогоднего порося под левый сосок, ушел от удара тяжеленной дубиной, стряхнул с меча мигом отяжелевшее тело. Когда эдак с наскока ворог сердцем на сталь напарывается, то не мрёт сразу, а обычно огорчается сильно. И уже не об атаке думает, а о том, как ему не повезло и что теперь будет. А ничего больше не будет. Ноги подкосятся сами по себе, брусчатка ударит сначала по коленям, потом по обезьяньей морде. И покатишься ты, милок, по инерции под телегу, где тебе, дохлому, самое и место, чтоб под ногами не путался…
Второй и третий оказались хитрее. Прыгнули не прямо на обоерукого воина, а маленько сместившись вправо и влево и при этом целя дубинами по оружным рукам сотника. Грамотно… Но больно уж на силу свою надеялись, рассчитывая с одного захода перебить локти хомо, а уж потом додавить как получится.
Но получилось никак. За долю мгновения до того, как дубины, утыканные обрезками арматуры, коснулись его тела, Еремей успел сделать быстрый скользящий шаг вперед и вернуть врагам то, что они собирались сделать с ним. А после, не сбавляя скорости хода, просто слегка повернуться и проскользнуть меж двумя нео, которые удивились сильно. Вдруг оказалось, что каждый из них дубину держит одной рукой. А вторая лишь держится за оружие, перерубленная в локтевом суставе.
По той причине у двоих теперь уже одноруких нео вышла заминка. Притормозили, соображая, что ж теперь делать. То ли продолжать дубину держать, то ли бросить ее и подержаться напоследок за отрубленную часть тела. Жалко же, жил-жил себе, каждый день этой рукой морду чесал и много где еще, а тут вот она. Вроде как своя, а вроде уже и нет.
В общем, пока они определялись, Еремей им по шеям клинками рубанул синхронно, будто большими ножницами. Ибо случается, что новоиспеченные инвалиды, осознав потерю, звереют страшно, и тогда с ними биться неуютно. Потому что, когда живому существу, покалеченному смертельно, все по барабану и терять нечего, оно страшнее троих целых воинов вместе взятых.
Головы Еремей не срубил, больно шеи у нео оказались толстыми. Но позвонки под клинками хрустнули. Не услышал за грохотом боя, ладонями через рукояти почувствовал. Значит, более эти двое неопасны. И смотреть, как упадут безвольные тела косматых, необязательно — видел уже такое за долгую жизнь, и не раз. Тем более что сейчас есть дела поважнее…
Еремей развернулся на каблуках — и вдруг осознал, что не успевает уйти от шипастого шара, стремительно летящего прямо в переносицу. Только мысль промелькнула: «Откуда обезьян боевой цеп раздобыл?..»
В лицо ударило… Но не смертоносным железом, а горячим воздухом. Словно ослепительная молния промелькнула перед глазами — и шар развалился в воздухе на две половинки, будто гнилое яблоко.
«Меч… Но почему так сверкает?»
Бывает такое — в минуту смертельной опасности время замедляется, и ты видишь все в деталях, четко и ясно. Вот и Еремей сумел рассмотреть, как клинок веста, рассекающий железо, при соприкосновении с цепом осветился неземным пламенем. Колдовство, что ль, какое? Но с этим потом. Главное — жив, остальное приложится.
— А ты неплохо рубишься, долговязый! — рыкнул Еремей, отметив, что, разрубив железяку, угрожающую его жизни, князь вестов противоходом рассек брюхо ее хозяину. Удар был несильный, ибо наносился из неудобного положения, снизу вверх. Но цель была достигнута. Теперь владелец боевого цепа улепетывал прочь, путаясь ногами в собственных кишках и пронзительными воплями, полными боли, деморализуя остальных нападающих.
— Взаимно, коротышка! — расхохотался вест. Наверно, такой звук мог бы издать цепной волкодав, живущий на подворье Еремея, если б вздумал посмеяться.
Толпа нео, поняв, что мечников не взять с наскока, тормознула и растеклась в стороны полукольцом.
— Спина к спине! — скомандовал Еремей, бросив быстрый взгляд назад.
Нормально. Полминуты осталось продержаться. Ребята работали как заведенные. Щиты уже почти все в пазах, вон на заранее сколоченную стойку Никитка пулемет уже установил и ленту заряжает…
Но иногда полминуты — это очень много.
Нео ринулись разом. Безумные глаза, оскаленные пасти, мохнатые лапы, занесенные для удара. Одного-единственного. Синхронного. Чтоб в несколько дубин разом взять двоих хомо, так быстро сокративших на треть их отряд…
Еремей прыгнул навстречу нападающим, уверенный, что вест сделает то же самое, — и, приземлившись, сразу же ушел в перекат. Вниз. Под ноги Новым, рубанув обоими мечами одновременно.
Одному обезьяну попал точно куда метил, по подколенному сухожилию. Второй успел увернуться, лапу задрал кверху, словно плохой танцор в трактире Бармы. Ну Еремей и саданул ловкому нео тяжелым навершием рукояти меча по волосатым колоколам, открывшимся под набедренной повязкой. Обезьян взвыл…
Но этот вой раздался уже за спиной сотника.
Прорвавшись сквозь шеренгу атакующих, Еремей вскочил на ноги. И понял, что его долговязый союзник попал в переделку. Вместо того чтоб попытаться прорваться, он остался на месте и сейчас отчаянно рубился с целой толпой мохнатых. Самого мечника Еремей не видел, лишь мелькнувший над мохнатыми затылками отблеск длинного клинка поймал взглядом.
— Держись, вест! — взревел сотник, рассекая ближайшую грязную спину двумя параллельными ударами мечей…
Потом было еще секунд пятнадцать, которых Еремей после не мог вспомнить, как ни силился. Может, потому, что чья-то дубина все же скользящим ударом заехала по шелому. А может, просто накрыло сотника, хотя до этого за всю жизнь ни разу не пришлось ему испытать боевой ярости жука-медведя. Как бы там ни было, но очнулся Еремей, лишь когда все было кончено. Да, от кремлевских стен неслась на них вторая волна мутантов, но сотник видел, как Данила приник к пулемету и послал первый веер невидимых стрел по штурмующим, а вторым хлестнул понизу. Значит, пора и нам убираться под защиту гуляй-города…
Вест уже стоял на одной из телег, скрестив руки на груди и глядя на поле битвы. Опытным глазом Еремей отметил — не просто так долговязый изображает из себя памятник. Морда бледная, а левая рука уж больно неловко в локте согнута. Небось перепало дубиной. Ну и ладно, пусть отдыхает, заслужил.
Вторая волна нео, голов в пятьдесят, разбилась о телеги гуляй-города словно кусок дерьма, брошенный в забор. Дружинники ударили разом. Синхронный бросок коротких сулиц, а после мечами в рыло тем, кто попытался перелезть через деревянные щиты. Любо-дорого глядеть, как работали. Даже не понадобилась помощь автоматчиков, изготовившихся к стрельбе на случай, ежели мохнатые прорвут оборону. Короче, обломались обезьяны с атакой, лишь одному, самому молодому дружиннику прилетело в лицо вражье копье. Но то доля воина. Главное, что остальные живы. И сейчас настало их время метать из диковинных скорострельных фузей огненные стрелы. А мечникам можно немного перевести дух, а после взяться за арбалеты. Чем меньше обезьян уйдет с залитой кровью Красной площади, тем лучше.
— Ты что ж, дурила, на месте стоял? — спросил сотник у веста, пряча окровавленные клинки в ножны. — Али не учили с толпой биться?
— Учили, — криво ухмыльнулся тот. — Но по-другому.
— Хреново учили, — буркнул Еремей. И добавил: — Ничо, поправим. Чего не умеешь — подскажем.
— Взаимно, — ощерился вест. И вдруг заорал, зычно, во всю глотку, перекрывая треск пулемета Данилы:
— Бей в череп!
Еремей проводил взглядом летящую над толпой обезьянов голову их вождя, кивнул и положил обратно подхваченный было заряженный арбалет. Без вожака нео не воюют. А значит, битва окончена…
Данила устало снял шлем и сплюнул под ноги вязкий комок. Воздух был насыщен красной пылью и черной копотью. Что-то горело в районе разрушенного Форта. В кровавых лужах тлели факелы, которыми нео поджигали обмотанные тряпками метательные копья. По всей Красной площади, насколько хватал взгляд, валялись сломанное оружие и изломанные, неподвижные тела.
«А ведь они почти люди, — невольно подумал дружинник. — Только что мохнатые, да морды звериные. Говорят так же, как и мы, — если подучить, конечно. Почему же они так ненавидят нас? Зачем по несколько раз в год лезут на эти стены?»
Ответов не было. Было только поле битвы перед глазами и запах смерти, забивающий ноздри и легкие.
Данила отвернулся. Что толку гонять в голове пустые мысли? Если хотят убить его и тех, с кем он вырос, с кем учился выживать в этом страшном мире и делил последний кусок серого хлеба, значит, он тоже будет убивать, до тех пор, пока рука держит меч, а приобретенные навыки позволяют стрелять из нового оружия. Так, как учил это делать Снайпер…
С возов уже снимали тяжелые щиты. Дружинники вновь запрягали испуганных туров, всю битву смирно простоявших в центре гуляй-города, плотно прижавшись друг к другу.
А из кремлевских ворот выходили люди. Многие со всех ног бежали к дружинникам, спешили помочь. Что ж, помощь была нелишней. Из всего отряда погибли двое (еще одному воину дубина огромного нео разнесла череп вместе со шлемом), но почти половина мечников, бившихся с нео возле щитов, была ранена. На первый взгляд легко, некоторые даже пытались шутить. А вот к вечеру, как пройдет боевой азарт, все еще бурлящий в крови, станет ясно, как оно обстоит на самом деле.
— Пошли, что ль, — буркнул сотник Еремей, проходя мимо Данилы. — И хрень всякую насчет этих нео из башки выбрось. Или мы их, или они нас.
— Да знаю я, — вздохнул Данила. — Вот только все понять не могу — откуда их берется столько? Месяца не прошло с последнего штурма, и вот опять…
— Гон, — коротко бросил на ходу сотник. — А про то, откуда муты в таких количествах берутся на наши головы, у отца Филарета надо спрашивать. Или вон, у семинариста. Говорят, он шибко башковитый. Вестов привел, языку боевых роботов обучился, с Садовым Кольцом разобрался. Если не брешут, конечно.
Данила замедлил шаг.
Парнишке, на которого указал Еремей, было от силы весен восемнадцать от роду. С виду — типичный книжник, грамотей, которых в Семинарии учат всяким полезностям. Например, лук под землей растить, звезды считать, в старых книгах копаться. Ну про лук-то оно понятно, без него от цинги сдохнешь. А вот насчет необходимости остального у Данилы имелись сильные сомнения. Хотя этот пацан оказался побойчее остальных. Получается, если б не князь вестов, прикрывший дядьку Еремея от вражьего цепа, вполне мог бы сотник лежать сейчас накрытым холстиной с головой рядом с погибшими дружинниками. А князя того длинного вместе с остальными вестами именно этот пацан и привел.
— Говорят, ты с Кольцом разобрался? — хлопнул Данила парня по плечу.
Тот от такого знака расположения слегка присел, но виду не подал, что оробел перед закованным в сталь дружинником.
— Разобрался! — ответил было с вызовом. И, тут же вздохнув, махнул рукой: — Ничего я не разобрался. Одни вопросы.
— Это ты брось! — решительно сказал Данила. — Вопросы вопросами, но реальные дела важнее. Вон сколько ты народу спас. И вестов с их князем, и кремлевских. Я видел, как твои пришлые сородичи рядом с нашими на стенах бились, а это дорогого стоит.
— Бились, — немного повеселел парнишка. — А тебя как звать?
— Данилой.
— Ух ты! — восхитился книжник. — Тот самый, что танк в Кремль пригнал?
— Ага, — поскучнел дружинник. Быть «тем самым, который…» ему уже немного надоело. Хотелось быть просто самим собой. — Тебя-то как кличут?
— Бориславом, — солидно ответил книжник. И тут же полюбопытствовал: — Расскажи, что там, за Кольцом?
— Все расскажу! — пообещал Данила. — Но позже. Кстати, это ж ты подбил князя на экспедицию к Садовому?
— Я, — улыбнулся Борислав.
— Это правильно, — кивнул Данила. — Нельзя более за стенами отсиживаться. Нужны регулярные вылазки. Все дальше и дальше. Чем больше мы узнаем о мире, что нас окружает, тем вернее сможем бороться с врагами, которые пытаются нас уничтожить.
— Верно, — рассеянно кивнул Борислав. — Да только не отдельные вылазки нужны. Нужна экспансия.
— Для экспансии у нас пока кишка тонка, — невесело хмыкнул Данила. — Людей мало, чтоб границы владений расширять. Хотя…
Данила задумался. В Кремле и вправду народу мало, только-только крепость удержать. А с такими штурмами по два раза в месяц скоро и того не останется. Но ведь живут же люди за МКАДом! И, судя по качеству товаров, закупленных на рынке, живут неплохо.
Странное слово «МКАД» он услышал там же, в торговой Мертвой зоне, где капля крови, упавшая на землю, стоит очень дорого — целую жизнь. И там же узнал, что МКАДом называют широкую асфальтовую петлю, опоясывающую Москву.
— Из-за МКАДа вся нечисть к нам и лезет, — степенно пояснил торговец Зоны Трех Заводов, оглаживая широкую как лопата рыжую бороду. — Как вы в своем Кремле выжить умудрились — ума не приложу.
Данила тогда смолчал. А что скажешь? Прав бородатый. Не живем — выживаем… А хотелось бы именно жить, тратя силы не на отражение бесконечных штурмов, а на развитие общины…
Тур, ведомый дружинником за массивное кольцо в носу, ткнулся влажной ноздрей в ладонь. Мол, хорош, парень, дурные мысли гонять. Дом близко, живыми до Кремля добрались, а это главное! Ну да ему, всеядному, главное — свежая жратва да теплое стойло. Данила же реально заморочился. Второй раз возвращается в Кремль, как раз когда мохнатые уже почти на стенах. А ну как в третий раз не успеет?
Въезжали в Кремль через Спасские ворота. В древности, говорят, они парадными были, через них только цари, патриархи да послы в крепость входили. Сейчас же все проще. Если по-доброму кто попросится — впустим. Только в последнее время чаще и чаще хотят осадными машинами свернуть массивные, обитые железом створы. Для таких на отводной стрельнице стоят дружинники с автоматами да стрелометами. Да еще котел со смолой дымится, правда, сейчас, наверно, пустой. Вон возле самых ворот черная лужа, в которой жуткими, неподвижными кучами горелого мяса застыли три мертвые туши нео.
Туры огибали это место осторожно, кося на трупы налитыми кровью глазами. Чуть отпусти кольцо, ринется лохматый бык вперед, подденет тушу гнутыми рогами и примется рвать зубами обезьянину, свисающую прямо на морду. Хоть и домашняя тварь тур, но все ж мутант, жрущий любую органику, которую прожевать сможет. Впрочем, человек от рогатого зверя недалеко ушел. Только изображает из себя высшее существо с мудрыми зенками. А копни чуть поглубже — хуже тура. Те хоть себе подобных не жрут…
Караван шел мимо Военной школы. Черные проемы окон, похожие на мертвые глазницы черепов старинных боевых роботов… Закопченные стены с облупившейся штукатуркой… Массивные железные двери, черные от гари… Несколько зажигательных зарядов нео, пролетев над кремлевской стеной навесом, долбанули по мощным стенам Школы, впрочем не причинив им вреда. Чего нельзя сказать об остальных постройках. Вон народ на той стороне Ивановской площади тушит нижний ярус колокольни Ивана Великого. Почти закончили уже, пламени не видать, только дыму много. Интересно было бы узнать, кто научил обезьянов строить осадные машины? В прошлый штурм так лезли только с лестницами. Сейчас же явно подросли в технологиях. Еще немного — и начнут по стенам из пушек палить. И ладно, если из чугунных, а не из тех, о которых рассказывал Снайпер. Хотя и чугунными пробить пролом в красной стене — лишь вопрос времени и упорства…
Телеги с грузом втянулись на Ивановскую площадь и остановились.
На обозников мрачно смотрело черное жерло Царь-пушки, заряженной крупной картечью. Если нео прорвут оборону Спасских ворот, придется страшному орудию выстрелить в первый раз за всю историю. И наверно, в последний. Заряжать такое орудие — целое дело, так что стоит она, начиненная смертью, как оружие последнего шанса. Хотя в такой шанс Данила не верил. Если обезьяны ворвутся в Кремль, то уже не спасет людей никакая пушка.
Принимать обоз вышел сам князь в сопровождении пяти дружинников. По-братски обнял сотника Еремея, похлопал по плечу. О чем говорили, Данила не слышал, да и не прислушивался. Не его дело. И так понятно, расспрашивает князь, какой была дорога, да что привезли. А Еремей отвечает, что дорога была не ахти, но доехали почти без потерь. И довезли всё в целости. Полсотни стальных стволов для крепостных пушек, стреляющих черным порохом, к ним четыре тяжеленных ящика с картечью. Еще взяли сотню полутораручных мечей отличного качества. Правда, без рукоятей, лишь с хвостовиком под сквозной монтаж. Но рукояти сами из дерева выточим и кожей оплетем, не проблема, причем каждый — под свою руку. Еще купили большой короб с наконечниками для бронебойных стрел. Такой, если из арбалета со стены стрельнуть, нео насквозь прошьет и еще достанется тому, что сзади бежать будет.
Правда, дорого взяли люди Зоны Трех Заводов за свой товар. Даниле хватило получаса, чтобы пошататься по рынку и выяснить цены. Но уговор — дороже золота. И потом — что греха таить — добротное оружие смастерили заводские. В кремлевской подземной кузне такого век не смастерить. Ее только и хватает на починку доспехов да правку затупившихся мечей, для большего нет ни мощностей, ни материалов. Каждая срезанная в рейде арматурина на счету…
Князь тем временем выяснил что хотел, еще раз хлопнул по плечу Еремея и, подойдя к дружинникам, лично пожал каждому руку. Не побрезговал, что ладони у воинов черные от сажи и запекшейся крови. Все-таки правильный у нас князь, что ни говори. И для каждого воина нашлось у него доброе слово.
— А тебе, боярин, благодарность особая, — сказал он Даниле, подойдя вплотную. — Без твоего золота не видать бы нам оружия.
Данила даже смутился слегка.
— Да не мое оно, — буркнул. — Я ж кремлевский. Всё, что мною добыто, Кремлю и принадлежит.
Князь ничего не ответил, лишь крепко сжал ладонь воина. И рука у него правильная, приученная не только указы подписывать, но и меч держать. То сразу чувствуется. На Руси ж как. Можно ничего не говорить. Достаточно руку пожать человеку — и сразу все про него ясно.
А князь со свитой уже направлялся к обозам — оружие смотреть. И сотник с ними. Данила поискал глазами веста с книжником-Бориславом, но не увидел. Жаль. Они тоже княжью благодарность заслужили, но, видать, постеснялись пойти вместе с дружинниками, отошли в сторону и затерялись среди суетящегося кремлевского люда.
В общем, остались обозники возле Царь-пушки.
— Раньше говорили: мавр сделал свое дело — мавр может уходить, — хмыкнул Никитка, здоровущий молодой парень. Любил Никитка отираться возле Семинарии, у книжников листки березовые менял на пайковый хлеб и мед, ковырялся в буквах, типа читал. Оттого и словом умным любил повыпендриваться. Причем не своим, а чужим, сказанным тыщу лет назад. Такое слово и оспорить неудобно, сочтут если не слабоумным, так неучем точно.
— А ты чего ждал? — удивился Данила. — Что тебя сейчас вокруг разбитого колокола носить будут и песни петь во славу подвига твоего невиданного? Долг выполнил — и молодец, воюй дальше. Такова работа дружинная.
И, перехватив взгляд сотника, кивнул остальным.
— Всё, хорош на месте торчать, словно ледяным гейзером промороженные. Пошли в Кавалерийский корпус. Надо с дороги себя в порядок привести да отдохнуть маленько…
Трехэтажный корпус конной элиты Кремля примыкал к Большому Дворцу, где жили люди военные — сменная стража стрельцов, охраняющая стены, артиллеристы, заведующие пушками, зенитчики, отстреливающие летучих мутантов. Когда Данила неделю назад пришел в Кремль, чтоб снарядить экспедицию за оружием, то узнал, что на Кавалерийский корпус претендуют опричники, боевое подразделение Тайного приказа, появившееся не без косвенного участия Данилы. Мол, проглядели дружинники измену, воевода Ратмир Кремль предал, с нео снюхался, хотел им крепость сдать, ворота открыть. Надобна сильная рука в Кремле, чтоб с корнем выдирать заразу до того, как она расцветет пышным цветом… Признаться, до истории с Ратмиром случаи измены в Кремле были крайне редки, и приказные обходились помощью дружины. Те, хоть и скрипели зубами, но кого надо хватали, так как благо Кремля превыше всего. Однако, когда измена прокралась в саму дружину — Ратмир-то до своего воеводства дружинником был — глава Тайного приказа продавил-таки через князя давно вынашиваемую им и его предшественниками идею — создать в составе Тайного приказа свое военизированное подразделение…
В общем, напели сыскари князю в уши, он и учредил опричнину. Во времена стародавние при царе Иване Грозном, говорят, было войско с таким же названием. Не столько воины, сколько каратели. Еще в отрочестве видел Данила древнюю книгу-летопись города Пскова, в которой запись была: «Царь учиниша опричнину… И от того бысть запустение велие Русской земли». Правда, сами опричники говорили, что ничего общего с историческими предшественниками у них нет, окромя общей цели — ловить изменников и отправлять их на справедливый суд.
В итоге четыре десятка молодых, крепких парней, сыновей мастеровых да пахарей, оделись в музейные черные рясы, подвесили к поясам короткие дубины, кривые сабли, стальные кандалы — и стали не шапочно знакомыми парнями с Потешного дворца, а какими-то другими. Чужими. Вроде и кремлевскими, а вроде и нет.
Вот эту шайку в полном составе и увидели дружинники возле дверей Кавалерийского корпуса. Стояли опричники вольготно, подбоченясь, на землю поплевывали сквозь зубы небрежно, будто хозяева на своем подворье. И самый здоровый среди них — впереди. Морда красная, как кирпич, и слегка облезлая. Плечи раза в полтора пошире Данилиных, да и росточком на полголовы повыше. Таких богатырей дружинники в Кремле ранее не встречали среди простого люда, оттого и удивились маленько. Не то чтобы испугались — и не такое видывали, просто вопрос возник, неразрешимый с ходу, откуда такой человече в крепости завелся.
— Идите-ка вы во дворец, обознички, — ощерился опричник, растянув улыбку от уха до уха и показав крупные желтые зубы. — Антиллеристы на третьем этаже потеснятся, я ужо с ними договорился.
И потер кулаки, каждый величиной с помойное ведро.
Надо сказать, что, как только стали люди жить на поверхности, сразу решили они переоборудовать помещения Кремля под житейские нужды. Внутренняя роскошь и убранство Большого Дворца за двести лет большей частью превратились в труху, а вот стены сохранились неплохо. Единственное — крыша протекала, и, сколько ее ни латали, ядовитые дожди все равно находили щелку в кровле. И чаще не одну.
Артиллеристы сами вызвались — мол, нам сверху обзор лучше, мы на третьем жить будем. А крыша — хрен с ней, пусть течет. Где сможем — подлатаем, где нет — переживем. И даже несколько малых пушек умудрились наверху установить на случай вражьего прорыва.
Не то чтоб зазорно было дружинникам пожить соседями с веселыми артиллеристами. Приказал бы сотник или воевода — и на крыше дворца б расположились с удобствами. Но красномордый князь из грязи в качестве распорядителя — это уж совсем ни в какие ворота.
— А с нами договориться ты, по ходу, и позабыл, — задумчиво проговорил Данила.
Всякие переговоры такого рода дружинники с недавних пор безоговорочно доверяли Даниле — конечно, когда рядом не было дядьки Еремея. Пусть Данила в науках не особо силен, но хитер словно лис, известен серьезным подвигом, да к тому же боярин. Ему и говорить.
— Ай, чего с вами договариваться? — снова осклабился опричник.
Голос у него для такого сложения был немного пискляв, а когда морду растянет да сквозь зубы слова цедить начинает, вроде и нормально.
— Переговоры удел воинов, — продолжил опричник. — А ваша доля теперь с телегами да с турами беседовать. Народ молвит, подрастеряли дружинники силушку богатырскую. Меч в руках не держится, легкими быстрострельными фузеями теперь воюют, с которыми и мелкий пацан управится.
Краем глаза Данила видел, как пошли пятнами усталые лица его товарищей. У большинства руки потянулись к мечам. Оно и понятно, за такие слова язык отрубают вместе с головою. Но не на территории Кремля. И не своим… которые теперь стали так похожи на чужих.
— И не говори, земляк, — вздохнул Данила. — Подустали мы преизрядно.
И тут же почувствовал затылком удивленные взгляды спутников. Даже бугай красномордый приподнял бровь в недоумении и почесал в затылке.
«Неужно так легко всё пройдет?» — читалось в его взгляде.
Расплылись в презрительных ухмылках откормленные ряхи его пристяжи. Не зря ребятки с малолетства при пекарне росли, поди, как ходить научились, воровали муку да лепешки. С воды да серого хлеба такие морды никак не нажрешь.
— Зато ты вон какой вымахал, — продолжал Данила. — Больше любого дружинника. Шапку да малахай снять — прям вылитый нео, из Поля Смерти выползший. Не с того ли рожа у тебя так облезла, опричник? Да и сдается мне, что голосок девчачий у тебя неспроста прорезался, и от прожарки в Поле пострадала не только морда…
Конечно, предположение Данилы было диким. Вряд ли человек в своем уме полезет в красное Поле Смерти. Но опричник внезапно бросился вперед, причем намного быстрее, чем можно было ожидать от такой туши.
Пудовый кулак смазанной от скорости тенью взлетел вверх, готовясь размозжить лицо дружинника. Уйти от такой атаки было нереально, тем более что между Данилой и опричником было от силы пять шагов. Две трети расстояния красномордый пролетел за долю мгновения, прыгнув с места слишком резко и слишком мощно даже для тренированного бойца.
Потому оставалось только одно…
Данила быстро сделал единственный шаг вперед, одновременно слегка приседая на обеих ногах. Поворот корпусом, отводящее движение левой рукой — и удар опричника лишь скользнул по шлем-каске. А потом красномордый громко хрюкнул, словно дикая свинья, напоровшаяся на копье.
Вроде несложная конструкция — рука, согнутая в локте, будто собрался кружку с пивом в себя опрокинуть. Но Снайпер говорил, что если руку в таком положении напрячь да воткнуть в грудь противнику, вложив в удар вес всего тела, то и убить человека можно запросто. Нижняя часть мечевидного отростка грудины отламывается и втыкается в сердце не хуже ножа. Секрет лишь в том, чтоб руку поставить правильно да в нужную точку попасть.
Убивать опричника Данила не хотел, потому метил на два пальца ниже смертельной точки. И попал куда примеривался, прямо в солнечное сплетение. Но при этом сам едва на ногах устоял — разгон у противника был неслабый, да и вес пудов десять, не меньше.
Опричник выпучил глаза, хватанул воздух пастью. Согнуло его немного от удара, но, тем не менее, на ногах он устоял. И даже попытался схватить дружинника огромными лапами. Перспектива не из приятных. Попадешь в эдакий капкан, и если живым выйдешь, то лишь с переломанными костями.
Потому пришлось добавить. Данила захватил обеими руками толстенную шею опричника и саданул коленом туда же, куда до этого локтем. В «солнышко». Сам по себе удар малоприятный, а с учетом стального наколенника и подавно.
Опричника скрючило еще сильнее.
— С-сукххр… — раздалось снизу.
Данила едва успел повернуться боком. Страшный удар рукой снизу вверх шел точно в пах, и, не увернись дружинник, на девок можно было б больше не заглядываться. Кулак опричника ударил в бедро, нога сразу заныла. В нерв попал красномордый. Черт! Теперь хромать с неделю придется. Но это потом. А сейчас надо заканчивать, пока тупая, ноющая боль не парализовала ногу.
Башка опричника соломенной копной маячила на уровне живота. Правая рука Данилы скользнула противнику под подбородок. Захват левой рукой запястья правой — ну и шея у красномордого, еле руки сошлись — и вражья голова в «мертвой петле». Теперь всего-то делов осталось — напрячь бицепсы да чуть прогнуться назад.
Красномордый захрипел, забился в удушающем захвате, но Данила держал крепко. И вдобавок, чтоб еще не получить кулаком по ногам или по чему еще, саданул пару раз коленом вслепую. Куда попадет, туда и ладно.
Опричник дернулся — и обмяк, кулем повиснув в петле, сплетенной из тренированных рук. Данила подержал еще ровно столько, сколько потребно, чтоб глубоко вдохнуть и не торопясь выдохнуть, — и разжал захват.
Красномордый мучным кулем рухнул на землю. Нормально. Главное — не убил, это точно. Отлежится с полчаса, глядишь, сам поднимется и до своих доковыляет.
— Шли бы вы сами на третий этаж дворца, ребята, коль вам в Потешном дворце стало жить тесно и не по чину, — сказал Данила опричникам, стараясь не показать, что с ногой у него не все в порядке. — Только артиллеристов не обижайте. Узнаю — каждому лично ухи надеру. Вопросы есть?
Вопросов не было. Лишившись вожака, опричники разом подрастеряли бравый вид и стали похожи на стайку откормленных кутят, потерявших мамку.
— Всё понятно, Данила Дмитриевич, уходим уже, — пробормотал ражий, синеглазый детина с саблей побогаче, чем у остальных. Ему бы с таким розовощеким портретом в трактире девкам мозги пудрить, а не у дружины казарму отжимать.
— Ишь ты, отчество вспомнили, — хмыкнул Никита, отпуская рукоять меча. Из-за розового шрама, пересекавшего левую щеку от угла рта до уха, ухмылка получилась недружелюбной. При прошлом штурме Кремля копье нео распороло парню лицо, и лишь недавно зажила жутковатая с виду рана.
Опричники уходили спешно. Попытались поднять вожака, слабо шевелящегося на земле, потом плюнули на это нелегкое дело и всей толпой менее чем за минуту скрылись за углом Дворца.
— Не аукнется тебе этот хряк? — поинтересовался Степан, высокий, худой и жилистый, словно сплетенный из канатов.
— Лучше так, чем если б мы эту ватагу мечами покрошили в фарш, — поморщился Данила. — Половина из них уже за сабли схватилась, да и вы, вместо того чтоб пинками олухов разогнать, давай мечи лапать.
— Дык это, рефлекс же, — попытался оправдаться слегка побледневший Тимоха, самый молодой из дружины. — Они, ёшкина кошка, за сабли, ну и мы — за мечи. Ежели чего, плашмя бы били, не рубить же придурков в самом деле…
— Ладно, это проехали, едем дальше, — вздохнул Данила, слегка подивившись — с чего бы это Тимоха лицом побелел? Вроде парень не из трусливых, скорее, наоборот. Но спрашивать ничего не стал, сказал только, ко всем обращаясь: — Пошли, что ли, доспех чистить, мыться. Да и пожрать бы чего не мешало…
На первом этаже Кавалерийского корпуса находились хозпомещения. Мастерская, оружейня, столовая, прачечная, банька с отводом лишнего пара через хитрую систему труб. Второй был полностью задействован под несколько тренировочных залов. И лишь третий этаж занимал жилой блок. По сравнению с остальным оружным людом Кремля не условия, а рай земной. Есть чему завидовать. Вот и попытались опричники отбить корпус, пока основная часть дружины кто где — в госпитале после штурма отлеживается, на боевых заданиях или же помогает простому люду разгребать завалы, что после штурма образовались. Оно ж ведь как: кто занял лучшее место, тот и хозяин. Попытали, словом, опричники счастья, пока Кавалерийский корпус пустовал. Ну и обломались. Остался трехэтажный домина за прежними хозяевами…
С отрочества дружинник привыкал все делать сам. И еду приготовить так, чтоб жесткое мясо тура казалось нежнее хоммячьего, и кольчугу рваную починить, и фенакодусу когти на лапах заточить, благо далеко ходить не надо — прямо к корпусу примыкала длинная пристройка, конюшня для лошадей-мутантов. И это правильно. Воин должен всё уметь, что в походе пригодиться может. Потому обычно одна часть дружины на задании, вторая — при князе, а третья — в наряде по кухне, столовой или корпусу. Полы драит, тяжелую рукоять стиральной машины крутит или же картофелины чистит от бледной кожуры, похожей на мягкое стекло.
Но, конечно, одно дело — солдатский паек жевать, пусть даже хитро приготовленный, и совсем другое — в трактире посидеть. Там и еда повкуснее, и музыка, и девки заходят песни послушать да потанцевать. В Кремле все равны, и бабам в трактир ходить не зазорно. Единственное это место, где можно отдохнуть да повеселиться. Все остальное в крепости словно меч, под выживание да оборону заточено. Правда, особо туда не находишься. Цены больно кусачие. Расплачиваются берестяными колечками, что выдаются каждому из кремлевских ежедневно за работу сообразно пользе, которую человек принес крепости. Нехитрая штука то колечко, смолой склеенное, самому можно сделать. Да только никогда такого не было, чтоб кто подделал местную деньгу. Даже в мыслях ни у кого не возникло. А если вдруг и подумал такое кто-нибудь, отдавая десять колечек за кружку пива, то сразу ту мысль из башки выгнал, словно мелкого сухопутного осьминога-паразита из горницы поганой метлой. Это ж как у себя украсть. В зеркало потом смотреться неудобно будет, со стыда глаза бесстыжие в сторону отводя.
У дружинников в колечках недостатка не было. В другом дискомфорт ощущался. Мол, как это я, орясина стоеросовая, буду в трактире пиво хлестать, а остальной люд, у кого с деньгой напряженно, станет, мимо проходя, завистливые взгляды в окна бросать. Потому дружинники, как и остальные кремлевские, отдыхали нечасто. Только когда с рейда возвращались. Или вот с такой экспедиции к черту на кулички, которая, кстати сказать, случилась впервые со времен Последней Войны. Грех такое не отметить. Да и товарищей, павших при обороне гуляй-города, помянуть надобно. И тех, кто, штурм Кремля отражая, возле подножия красных стен уснул навечно. Таких семеро было. С двумя дружинниками — девятеро…
В общем, почистились воины, в баньке попарились, надели все чистое, собрались в нижнем зале, что возле столовой был, — и призадумались. С одной стороны — традиция после рейда в трактире посидеть. С другой стороны…
— А по мне, так наплевать, — высказался первым Тимоха. — Ну да, трактир рядом с Потешным дворцом стоит. И что, все потешники тут же на нас кинутся из-за того, что Данила ихнего жука-медведя помял?
— А ежели все ж кинутся? — усмехнулся Степан. — Прикинь, что люди скажут. Дружинники с потешниками схлестнулись, да еще аккурат после битвы. Попутали своих с нео.
— А ты не думаешь, ёшкина кошка, что люди скажут, мол, дружинные своих товарищей погибших не помянули потому, что забоялись в трактире звездюлей огрести? — явно заводясь, выдал Тимоха.
— Ты думай, что метешь! — взревел Никита. Розовый шрам на его щеке побагровел, налился дурной кровью. Еще немного — и вобьет в рот молодому его слова вместе с зубами.
— Стоп, братья.
Все собравшиеся как-то разом примолкли. Не то чтоб Данилу кто десятником ставил над ними. Просто в любой команде есть тот, к кому прислушиваются больше, чем к другим. Вот как-то так получилось с недавних пор, что Данила в дружине после сотника вроде как вторым стал. Раньше Степана так слушали. Он и десятник, кстати, и годов ему за тридцать, и слова нужные всегда умел найти, когда у других тех слов недоставало. А тут как-то оказалось, что у Данилы слов хоть и меньше, но они весомее, что ли. Как пули свинцовые.
— Стоп, — повторил Данила. — Степан прав. Второй драки меж своими в Кремле быть не должно. Но и Тимоха верно сказал. Не помянуть погибших мы не можем. Потому давайте так порешим. В трактир идем без оружия. Даже засапожники здесь оставим. По мне — так вообще надо правила менять, ибо дружиннику при справе воинской бражничать не пристало прилюдно. Посидим с часок — и обратно в корпус. Вечереет уже, выспаться надо. Кто знает, что завтра нас ждет.
— Как-то мрачно ты это сказал, — буркнул Никита. — Чуешь что?
Вместо ответа Данила отстегнул меч и положил его на широченный стол Совета, сбитый из толстых досок. Туда же легли засапожник и пара метательных гвоздей, с которыми любой дружинник расставался только в бане, да и то клал неподалеку.
— А, была не была, ёшкина кошка!
Меч Тимохи лег рядом с Данилиным. Остальные дружинники тоже недолго чесали затылки. Завалиться спать на двухъярусные лежанки всегда успеется…
Путь от Кавалерийского дружинного корпуса до Потешного дворца был недолгим — всего-то за угол завернуть да улицу перейти. Сразу за нарядным дворцом, сохранившим большинство вычурных наличников и декоративных колонн, находился трактир. Здание неказистое, но просторное, места обычно всем хватало.
Мимо дворца дружинники прошли не спеша, но и без особого выпендрежа. Просто прошли, и все, ловя краем глаза настороженные взгляды из окон. Но, кроме тех взглядов, ничего более по пути не случилось. Так, в общем, и думалось, что не станут потешники толпой на дружинных кидаться за то, что Данила показал одному из них кузькину мать. В общем-то, показал за дело, ясно же. Хотя бес этих потешных знает. С них станется похватать кузнечные молоты да цепы для обмолота зерна и всей толпой за своего впрячься, что из простого люда в опричники сумел выбиться. Ну да ладно, не случилось — и хорошо.
В трактире народу было немного. Трактирщик Барма за деревянной стойкой, крепкой и солидной, как он сам, неспешно протирал полотенцем большую деревянную кружку. Неяркий свет четырех потолочных фонарей тускло освещал зал, в котором зачастую отдыхали дружинники в полной боевой сброе, только что вернувшиеся из рейда. Оттого и скамьи, и столы в трактире были широкими и надежными, а расстояние меж столами приличным, чтоб воинам в тяжелых доспехах не цеплять друг друга локтями.
Четверо посетителей оглянулись на вошедших, осознали, мол, да, толпа дружинных вошла. И, осознав, тут же отвернулись. Потому как сейчас намечалось в трактире нечто более интересное, чем отряд кремлевской элиты, где-то растерявший свои мечи.
Прямо напротив стойки по заказу Бармы плотники сработали возвышение наподобие сцены, на котором сейчас плотно обосновалась незнакомая, но пробивная девчонка. Что пробивная — сразу видно. Чтоб трактирщик кому свой старинный резной стул дал попользоваться, такого Данила припомнить не смог. А эта деловая подруга уже успела вытащить тот стул на сцену, усесться на него пышным задом и сейчас, ни на кого не обращая внимания, настраивала диковинный инструмент, формами напоминающий фигуру своей хозяйки.
— Ишь ты, какое завлекательное у Бармы новое приобретение, — прищелкнул языком кто-то из дружинников, усаживаясь на ближайшую скамью. — Чтой-то я такой не припомню.
— Может, из вестов? — предположил Степан.
— Может, и так, — согласился Данила, определяясь на длинной лавке в угол, поближе к стене, но так, чтоб одновременно видеть и товарищей, и весь зал.
Барма за стойкой отставил кружку, огладил усы и прогудел зычно:
— Дарья, Марья, Глафира, на выход! Дружинные пировать пришли!
И добавил для осознания масштабов происшествия:
— Два десятка душ.
Помимо трактира было у Бармы три дочки. Широкие и крепкие, как мебель в заведении трактирщика. Не красавицы, но и не уродины. Девки и девки. Работящие, шустрые, надежные…
— Хорошие девчата, — заметил Никита, как только дочери Бармы выплыли из недр кухни. — Чисто лебедушки, которые в старых книжках нарисованы. Странно только, что незамужние.
— Не ладится у них с замужеством, — покачал головой Степан. — Не везет. У одной мужу в рейде нео голову дубиной проломил. Вторая с парнем встречалась серьезно, да только недавно, прям перед свадьбой, ее жениха Черный Свет в каком-то из кремлевских подвалов до смерти спалил. А третья после такого сама ни с кем встречаться не хочет. Говорит, и так парней в Кремле мало, не хочу, чтоб из-за меня кто-то погиб. Считает, мол, проклятие семейное.
— А что за Черный Свет? — поинтересовался Тимоха. — Никогда об таком не слышал.
— Тссс, — прошипел Степан, показав глазами на идущих к ним девушек. — Потом расскажу.
— Чего желаете, воины? — спросила старшая, Дарья. Глаза серые, спокойные, губы полные, яркие. Но и лицо немного полновато. Не портит, но все же на любителя. Как и бюст тяжеленный, размера пятого. Что такое «пятый размер», уже никто не помнил, но эдакую роскошь только так и называли.
— Как всегда, Дарьюшка, — улыбнулся Данила. — Щи ваши знаменитые, отбивные из хоммутов, картошки домашней с грибами и луком, зелень какая есть. Но сначала самогону, каждому по малой кружке.
И вскользь кинул взгляд вдоль стола.
Нет, никто не скорчил недовольную мину, даже трое недавних отроков, лишь месяц назад получивших пояс дружинника. Значит, понимают, что не на праздник пришли, а лишь ради старой традиции. И что никто не знает, каким будет утро…
— Нет хоммутов, — покачала головой Дарья. — Уж неделю как не видели их ни в Тайницком саду, ни в округе. Похоже, ушли хоммуты глубоко в землю. Так что есть только свежее турье мясо. Как раз перед штурмом бычка забили.
— Пусть будет турье, — кивнул Данила. — И спасибо за почетный прием.
И вправду, втроем девушки подходили к столам редко. И коль такое случилось, значило это, что в трактире Бармы гостей уважают сверх любой меры.
В ответ девушки поклонились в пояс. Тут дружинники совсем обалдели.
— Да… да вы что, девчата? Зачем уж так-то? — пронеслось над столом.
— За подвиг ваш ратный спасибо вам, воины русские, — сказала Дарья, разогнувшись. — И спасибо за то, что живы остались. Батька передать велел, что сегодня колечек с вас не возьмет, уж не обессудьте.
И ушли, покачивая широкими бедрами, движения которых не могли скрыть просторные платья.
— Ну дела, ёшкина кошка! — выдохнул Тимоха, сам красный, словно вареная стальная сколопендра. — Я чуть язык не проглотил, когда они враз поклонились.
— И глаза заодно чуть не сломал, — философски заметил Никита, задумчиво почесывая шрам на щеке. — Подумалось мне, что они у тебя сейчас в стороны разъедутся, чтоб разом все три выреза в платьях рассмотреть.
Тимоха покраснел еще больше, хотя казалось, что больше некуда.
Данила усмехнулся про себя. Интересно получается. Парень рубится лихо, скорость движений у него почти как у дядьки Еремея. Боец прирожденный, не одного мута в свои семнадцать уже успел отправить в Край вечной войны. А с симпатичной девкой взглядами пересечется — и краснеет, глаза отводит. Бывает же…
Заказ принесли быстро. На больших старинных блюдах, сработанных из серебра, дымилось мясо, покрытое аппетитной корочкой, в обрамлении искусно разложенного гарнира. Пока что в крепости не голодали. Подземные оранжереи и инкубаторы исправно поставляли на стол кремлевских жителей все необходимое. Другое дело, что давно уже был выработан ресурс аппаратуры, обеспечивающей свет, подачу воды и отвод отходов в Москву-реку. Всё чинено-перечинено, и недалек тот день, когда кузнецы уже не смогут выковать новых деталей для машин по причине отсутствия как необходимых материалов, так и понемногу утрачиваемых навыков.
Из поколения в поколение передавали мастера своё искусство, и лишь чудом пока не прервалась та ниточка, связывающая далекое прошлое и мрачное настоящее. Потому что и мастеровым в последнее время приходилось подниматься на кремлевские стены с оружием в руках. И гибли они так же, как и остальные жители Кремля. Прибавить к тому болезни из-за духоты и токсичных испарений в подземном городе, аварии в производственных помещениях, гибель в рейдах, когда дружинные брали с собой специалистов для разборки найденных биороботов на детали. Погибали мастера — а вместе с ними умирало старинное искусство ремонта древних механизмов…
Данила взял в руку небольшую деревянную кружку, поднялся с лавки. Следом за ним встали со своих мест дружинники. В трактире как-то разом повисла мертвая тишина.
— За тех, кто не с нами, — коротко сказал Данила.
— За тех, кто лег навечно под кремлевскими стенами, — эхом отозвался Степан.
— За наших товарищей, — в один голос негромко произнесли остальные.
Тяжелый ритуал дружины… Слишком часто в последнее время приходилось произносить им эти слова. Слишком часто…
Выпили не чокаясь. Сели. Помолчали минуту. Всё. Исполнено как положено. Теперь время тризны. Хорошо, что девчонка на сцене с инструментом, может, сыграет что сообразно моменту.
Данила подозвал пацаненка-приемыша, сироту, которого приютил Барма. Дал берестяное колечко.
— Это тебе, — сказал он. И протянул еще одно. — А это отнеси той, что на стуле сидит. Пусть споет что-нибудь… — Он неопределенно покрутил пальцами в воздухе и, найдя слово, добавил: — Душевное.
Пацан кивнул, сбегал к сцене. Протянул девушке деньгу, сказал что-то. Та хмыкнула, покачала головой так, что мотнулась из стороны в сторону грива тяжелых волос, сказала тихо, но Данила услышал:
— Оставь себе. Так спою. За поминальные песни денег не берут.
Провела рукой по струнам и запела. Голос певицы был приятным, но в то же время в нем чувствовалась спокойная уверенность бывалого воина, не понаслышке знающего, что такое боль и смерть:

Ой, ты, коршун, надо мной не кружи,
Песню смерти мне напрасно не пой —
Ветер буйный, милый друг, укажи
Добру молодцу дорогу домой.

Ох, не ждали мы беды до поры,
Но нежданная приходит беда…
Налетела из-за черной горы
Ненасытных тварей злая орда.

Данила знал эту песню. Говорят, ее сложили еще до Последней войны. А еще говорят, что последняя строчка второго куплета менялась неоднократно. Враги-то были разные. А песня — одна на всех. И горе тоже одно на всех. Полной мерой, во все времена…

А мой милый ускакал далеко
На горячем беспокойном коне,
И не знает он, что льется рекой
Кровь горячая в родной стороне.

Где лежит твой путь, мой друг дорогой,
Где твоя непобедимая рать?..
Лишь успел бы буйный ветер степной
Эту песню для тебя передать…

Диковинный инструмент давно замолчал вместе со своей хозяйкой, окончившей песню. А дружинникам все еще слышался свист стрел, лязг мечей об усиленные железом дубины нео и голос девушки, шепчущей ветру о своей беде.
— Не вернется ее парень, — громко вздохнул Тимоха. — Далеко поди забрался. Убили небось его нео, вместе с ратью вырезали.
Данила перехватил взгляд певицы — словно две молнии цвета неба прилетели со сцены. Тимоха, понятное дело, имел в виду героиню песни. Но, видать, слова дружинника задели в девушке что-то глубоко личное.
Тимохе-то все по барабану, не видит ничего. Упер подбородок в кулак, в одну точку уставился, кручинится под впечатлением песни. Да только, похоже, песен сегодня больше не будет. Девушка порывисто встала со стула, подхватила свой инструмент, собираясь уйти…
Данилу опередил Степан. Старый воин — мудрый воин, причем не только в войне, но и в делах житейских. И со слабым полом у него опыту сильно больше. Данила-то в этих вопросах, положа руку на сердце, недалеко от Тимохи ушел. И старше он всего-то на два года.
— Не уходи, красавица!
Голос дружинника был громким, чистым. Не зря он в десятниках ходил. Таким, наверно, мог быть голос Царь-пушки, вздумай она заговорить. Не захочешь — остановишься.
Девушка невольно обернулась.
— Поминальная песня была чудо как хороша, — продолжал Степан, для солидности поднявшись с лавки и степенно оправляя рукой усы. — Души погибших будут довольны. Уважь теперь живых, спой былину какую-нибудь, коли не спешишь сильно.
Девушка явно колебалась.
— Не откажи, сделай милость, — добавил Степан голосом, в котором мед искусно смешался со сталью, да так, что стали и незаметно — словно меч в бочке сладости утопили. Хоть и не видать его, а он есть. Как такому противиться?
Кивнула красавица и вновь уселась на стул. Провела рукой по струнам, словно погладила. Инструмент промурлыкал что-то невнятное, словно домашняя кысь. Данила наморщил лоб. Как же называлась в старину такая округлая балалайка? Гитарна, что ли? На картинке древней видал такое — сидят мужики у костра, автоматы на коленях держат, а у одного такая вот гитарна в руках. А вокруг деревья мертвые, развалины, скелет мута какого-то неподалеку валяется. Видать, уже после Последней войны ту картинку рисовали…
Девушка тем временем перестала гладить инструмент и внезапно ударила по струнам, прервав Даниловы мысли…

В годы славные, стародавние,
В стольном городе, во Москве,
Жил лихой купец, добрый молодец,
Без тяжелых дум в голове.

Жил он без забот, жил он без хлопот,
Знать не знал про грусть да печаль,
Но вот безделица — красну девицу
Раз он в пятницу повстречал.

Сердце дернулось и упало вниз,
Кровь к лицу горячей волной,
А она прошла, взглядом обдала,
Как речной студеной водой…

Внезапно Даниле почудилось, что он уже слышал однажды этот голос. Причем не здесь, не в Кремле, где родился и вырос, а где-то очень, очень далеко… Там тоже была пожухлая трава под ногами, деревья, свернутые мутациями в причудливые и жуткие спирали, чудовища, притаившиеся в темноте, жаждущие теплой человеческой крови. Но там на нем не было доспехов, лишь кожаная куртка со вшитыми в нее ненадежными защитными пластинами. И потертый автомат вместо меча. И странного вида коробочка в руке, из которой лилась песня, заполняя собой весь мир — от отравленной земли до тяжелого, свинцового неба: «Каждая птица ищет чистое небо… Каждое небо ждет свои крылья…»
Все это промелькнуло перед глазами Данилы — и пропало, словно мимолетный сон. Причем чужой, заплутавший в мироздании и случайно приснившийся не тому, кому предназначался. Привычная реальность вновь плеснула в глаза Данилы, словно ковш холодной воды спросонья. И здесь, в этой реальности, девушка с очень похожим (а может, все-таки с тем же самым?) голосом пела совсем другое:

И запил купец, добрый молодец,
Но вино не впрок, как вода,
Не забыть на раз взгляд зеленых глаз,
Вот такая, братцы, беда.

Но столетний дед парню дал совет:
— Что кручинишься? Не пойму.
Ведь ей любовь твоя беззаветная,
Безоглядная ни к чему.

Испокон веков от таких оков
Знает средство русский народ
Коль любовь-змея сердце выела,
Делай заговор-приворот.

Ну а чары те в этой грамоте,
Переписанной от руки.
Пусть помечется красна девица,
Пусть помается от тоски.

Так промолвил дед и исчез, и нет
И следа его на траве.
Только грамота, только встреча та
Да слова его в голове.

Данила зажмурился, тряхнул головой. Надо же, привидится эдакое, причем среди бела дня! Вроде и не пил почти… Надо просто выспаться, отдохнуть, тогда и не будет мерещиться всякое-разное. Вот только доесть по-быстрому что осталось на блюде, песню дослушать и сразу не мешкая надобно дать команду своим выдвигаться обратно в корпус. Посидели, традицию соблюли, перекусили — пора и честь знать.
А девчонка, похоже, сама завелась от разудалой песни. Струны звенели, стонали и плакали над несчастной любовью какого-то купца, которого крепко заарканила неведомая красотка…

Хоть и не хотел размышлять над тем,
Что старик ему говорил,
Но стародавнее заклинание
Ночью парень тот сотворил.

Руку белую сталью острою
Резал до крови над свечой,
А после что-то там полушепотом
Пел и сплевывал за плечо…

Но дослушать песню не получилось.
От сильного удара ногой мощно ударилась об косяк входная дверь. Инструмент прозвенел надрывно, словно в него стрела вонзилась, — и замолчал вместе с хозяйкой. Застыл Барма у стойки. Споткнулась и чуть не упала Глафира, спешащая на кухню с пустым подносом. Разом обернулись дружинники. Обернулись — и тут же их руки сами собой метнулись к поясам… И опустились. Кто знает, что было б сейчас в трактире, кабы оружие не осталось лежать на столах в Кавалерийском корпусе. Потому как никто в Кремле не смел направить оружие на дружинника. Даже и в мыслях не было ни у кого. Да и зачем держать на прицеле наипервейшего защитника крепости?
А в трактир продолжали вбегать автоматчики, сноровисто рассредоточиваясь вдоль стен и с ходу ловя в прорези прицельных планок недоуменные лица дружинников. Были те автоматчики облачены в черные одежды, наподобие монашеских. Глубокие капюшоны, наброшенные на головы, скрывали их лица. Данила отметил, что хоть двигались они легко, как профессиональные воины, а вот оружие держали в руках неумело. Начнись серьезный бой, такие вояки перестреляют и своих, и чужих. И были бы у дружинников в рукавах метательные ножи, то под каждым капюшоном уже торчало б по паре заточенных стальных стержней. Только каким боком все потом обернулось бы, вот вопрос… К тому же вошедшие не стреляли. А почему? Хотели б убить, давно бы убили, безоружных-то…
Вопрос разрешился сам собой.
Через порог неторопливо переступил невзрачный, ничем не примечательный человек. Такая же черная ряса, как и на автоматчиках, лишь капюшон откинут и свободно лежит на плечах. В общем, и правильно. Что одет тот капюшон на голову, что снят, разница небольшая. Все равно такое лицо не запомнишь, даже если очень захочешь. Бесцветные глаза на бесцветном лице, вот и все описание. У трупа и то больше запоминающихся черт.
— Слово и дело! — скучно, но довольно громко произнес вошедший. А может, потому громко получилось, что очень тихо было в трактире. Когда случается странное, непривычное, непонятное, люди обычно застывают на несколько мгновений, осознавая, что ж все-таки произошло. Оттого и случается тишина, которую, наверно, неслучайно называют могильной…
— Может, объяснишься? — нарушил тишину Барма.
Это правильно. Он хозяин, ему и первое слово.
— Именем князя нашего я, подьячий Тайного приказа, уполномочен арестовать преступника и изменника, дружинного разведчика Данилу.
— Не крутовато ли берешь, Савелий? — спокойно поинтересовался Степан, похоже знавший подьячего лично. — С каких это пор боярин Данила, Кремль спасший, стал преступником? Да хоть бы и так. Дружина своих не выдает. Мы все прямо сейчас к князю пойдем и выясним, кто на самом деле в Кремле измену учиняет!
Слово «боярин» Степан выделил голосом. Но на подьячего ни титул Данилы, ни последующая речь Степана ни произвели ни малейшего впечатления.
— В случае сопротивления я имею распоряжение от самого тайного дьяка применить оружие против смутьяна и всех, кто будет препятствовать его аресту, — проговорил Савелий. — Данила идет с нами, а вы все идите после куда желаете. На вас я пока ордера на арест не получал.
После чего подьячий вытащил из-за пазухи листочек бересты, развернул. Что на листочке написано, отсюда не разобрать, но комочек застывшей смолы с орлиной печатью даже в трактирном полумраке Данила успел рассмотреть — зрение у него всегда было отменное.
— Знаешь чего, Савелий, — сказал Тимоха, вольготно разваливаясь на лавке и ставя на нее начищенный сапог, благо места хватало. — Я вот думаю, а не пойти ли тебе, ёшкина кошка, живым лесом да вместе со своей пристяжью? Два десятка дружинных вы все равно не расстреляете, вас наши же кремлевские в лоскуты порвут. А вот мы вам, ежели станет надобность, наваляем по сусалам легко и непринужденно. И автоматы не помогут, которые, кстати, Данила в Кремль и привез…
— Погоди, Тимоха, — сказал Данила, поднимаясь с лавки. И добавил, глядя на подьячего: — Ну коли так, пошли, что ли?
— Это что за дела, боярин? — в голос загалдели дружинники. Многие вскочили с мест, не обращая внимания на автоматы. — Чтоб мы своего товарища отдали каким-то лихоимцам, о которых еще вчера никто и не слышал? Да ни в жисть не бывать этому!
— Остыньте, братцы, — слегка повысил голос Данила. — Дальше красных стен все равно не уведут. А до князя, думаю, все равно дойдет то, что здесь произошло. Ему и решать.
— Что дойдет, то не сумлевайся! Прям сейчас и пойдем к нему! Дружинный люд да по навету под автоматами водить, словно татей ночных, — не бывать такому!
Голоса дружинников набирали силу. Автоматчики слегка попятились, вжимаясь спинами в стены. Здоровенные богатыри в ярости — зрелище не для слабонервных. Вполне возможно, что сейчас автоматы казались людям в балахонах детскими игрушками, едва ли способными остановить ярость профессиональных воинов, с детства приученных как к оружному, так и к рукопашному бою. Еще немного — и у кого-нибудь могут не выдержать нервы. Или опричник на спуск нажмет, или кто из дружинных выкрикнет «гойда!» и метнет вилку или тяжелую кружку в голову ближайшего автоматчика.
Данила не стал ждать такой развязки, одним махом перепрыгнул через лавку и быстрым шагом направился к подьячему. Тот едва заметно кивнул головой, развернулся и, возможно, излишне поспешно для столь высокого чина выскочил за дверь. Следом за ним, наклонив голову, чтоб не задеть макушкой верхний косяк, вышел наружу Данила. Сзади него послышался поспешный топот — то опричники, не опуская автоматов, покидали трактир, пятясь задом наперед, словно большие мутировавшие раки.
Так они и прошли по улице меж Арсеналом и Кремлевским дворцом, ощетинясь стволами во все стороны.
Данила усмехнулся про себя. Новые времена, новые порядки. И люди новые, появившиеся словно из ниоткуда и напялившие на себя рясы, скрывавшие фигуры, лица и намерения. Хотя нет, намерения-то очевидны. Ведут его сейчас к зданию Сената, а кто не знает о тамошних подвалах? О которых, кстати, никто точно ничего и не ведает, только слухи одни. И что там творится сейчас — неизвестно.
«Вот, похоже, и узнаем лично в скором времени, — горько подумал Данила. — Н-да, не для того я вез сюда автоматы. Думал, кремлевские от нео обороняться будут. А оказалось, что от своих же дружинников…»
Пройти оставалось немного. Лишь рощу живых деревьев миновать, за которыми возвышались купола Храма Двенадцати Апостолов. Два места было опасных внутри Кремля — Тайницкий сад и вот эта роща, которую не вырубили, чтоб за топливом зимой до Тайницкого сада далеко не топать, если у кого вдруг дрова закончились. Удобно — неприкосновенный запас прямо посреди Кремля. Только запас получился поагрессивнее, чем деревья в Тайницком саду. Может, потому, что маленький всегда бойчее большого да сильного за жизнь цепляется. Короче, рубить ветки в роще ходили самые ловкие и сильные мужики, причем обязательно вдвоем. Зазеваешься, захватит гибкая ветвь руку, притянет к себе дерево, нащупает шею присосками-паразитами и медленно, минут за десять, высосет всю кровушку. Потому так и работали — один рубит ветки, а второй стоит наготове с топором, следит, чтоб дровосека дерево не поймало.
В общем, почти прошли конвоиры с Данилой мимо рощи, по привычке опасливо косясь на кривые стволы и медленно шевелящиеся толстые корни, словно змеи, наполовину высунувшиеся из земли и высматривающие добычу. Вдруг один из опричников подал голос:
— Гляньте-ка! Вот чудо-то невиданное!!!
Меж стволами деревьев неторопливой походкой шел старец. Высокий, борода до пояса. В сухой, но еще сильной руке зажат посох, богато украшенный золотом и каменьями. Была на старце простая одежда примерно того же кроя, что и на опричниках, только снежно-белая, без единого пятнышка. Данила ясно видел, как хищные ветви деревьев тянулись к человеку, но буквально в вершке от головы старика резко останавливали движение, словно наткнувшись на невидимую преграду.
Тому же, казалось, и дела не было до плотоядной растительности. Он просто шел там, где ему было удобно, по кратчайшей дороге меж Храмом и тем местом, куда он наметил добраться.
Заметив старика, подьячий невольно ускорил шаг. За ним, оторвавшись от созерцания белой фигуры, заспешили и опричники, подталкивая Данилу стволами в спину.
Но не тут-то было.
— А ну погоди, Савелий.
Голос старика был негромким. Тихо он сказал, ан все услышали. И остановились — кроме подьячего.
— Да ты, никак, бежать от меня вздумал? Грехи подгоняют? Или совесть нечистая?
Подьячий, успевший оторваться от своих опричников шагов на десять, наконец, остановился. Повернулся на голос.
— Извини, отец Филарет, не заметил тебя. Задумался малость.
— Поди, все о службе думы твои? — участливо поинтересовался старец.
— О ней, отче.
Слегка потерявшийся голос подьячего вновь обрел твердость. И глаза он поднял на старца по-прежнему бесцветные, безразличные. Хотя за мгновение до этого показалось Даниле, что мелькнуло в них что-то похожее то ли на смятение, то ли на страх малолетнего пацана, пойманного в клети за банкой варенья. Правда, могло и показаться. Не из тех подьячий, кого можно напугать, не гляди, что ростом да статью не вышел. Ему и то и другое его опричники с лихвой заменяют.
— И что ж это за служба такая, героев и защитников Кремля под автоматами водить? — поинтересовался Филарет.
— Был герой, да весь вышел, — криво усмехнулся подьячий. — Да и был ли — то еще вопрос. Дважды в плену у нео побывал и при этом живой остался. Странно? Весьма. Воеводу убил. Хоть и на Божьем суде, а всё ж без должного следствия, что подозрительно тоже. Танк пригнал с оружием. Хорошо. А может, это все для того, чтобы вновь втереться в доверие? Крепость Бутырскую на северо-западе захватил, но при этом с нео сдружился. То есть с врагами лютыми. И другие нелюди, шам с кио, у него в друзьях закадычных. Сегодня вновь оружие привез с рынка, но при этом люди видели, как он с книжником Бориславом об чем-то шептался. Книжник же — в розыске по подозрению в измене. Намедни тот Борислав при побеге из застенка двоих опричников тяжко ранил, что само собой его измену доказывает. А кто с ворогом водится, тот сам ворог и есть. И наконец сегодня этот Данила избил чуть не до смертоубийства опричного десятника Федора Орясу. Мало, чтоб дознание провести по всем правилам?
— Мало, — степенно кивнул Филарет. — И знаешь почему?
— Почему? — прищурился подьячий.
— Потому, что у тебя лишь слова да домыслы, которыми любого человека можно как на постамент водрузить наподобие Царь-колокола, так и в землю вогнать по самую макушку. А у Данилы — дела. И результаты его дел сейчас в руках у твоих людей. И на стенах Кремля заряженные стоят они же. И танк у ворот на крайний случай заслуга того самого Данилы. А теперь вопрос: где ты сам был, подьячий, когда сегодня нео на стены лезли? Что-то не видал я тебя там.
— На княжьей службе был, — прошипел Савелий — и куда напускное спокойствие делось. — А ты, отче, никак стены оборонял?
— Оборонял, — прогудело из-под капюшона одного из опричников. — Отец Филарет со старинным штуцером на колокольне Спасской башни сидел и нео отстреливал. Я сам видел…
— Молчать, — прошипел подьячий. — Плетьми запорю…
— Меня? Запорешь? — раздалось из-под капюшона. — Да пошел ты!
Опричник швырнул автомат на землю, повернулся и пошел в сторону Большого дворца, то есть совсем в другую сторону от мрачного и величественного здания Сената. Остальные конвоиры нерешительно переминались на месте. Некоторые уже опустили автоматы стволами в землю…
Рука подьячего нырнула за пазуху. И вынырнула обратно, но уже с зажатым в ней пистолетом Ярыгина.
— Стоять!
Ствол пистолета был направлен в спину уходящему, палец Савелия плясал на спуске. Что ж, нервный срыв бывает у каждого, выходит, даже и у таких, как подьячий, случается. И главное при этом, чтоб никто не пострадал, придавленный чужими амбициями, рухнувшими в одночасье.
Данила качнулся было вперед, но его опередил отец Филарет, неожиданно быстро и сноровисто рубанувший своим посохом по вооруженной руке.
Пистолет упал на землю рядом с автоматом. Подьячий охнул, хватаясь за ушибленное, а может и сломанное, запястье.
— Ответишь, отче, — прошипел он, с ненавистью глядя на старика.
— Отвечу, — кивнул Филарет. — Перед Богом. За все. В свое время. А пока пошли, Данила, есть у меня для тебя одно дело, которое действительно Кремлю надобно.

Они шли молча. И куда вел его Филарет, было пока непонятно. Патриаршие палаты, где была келья отца Филарета, они миновали и сейчас явно направлялись к Грановитой палате. Интересно, что там забыл старик и какое в этом здании может быть надобное Кремлю дело?
При обстреле требучетами нео в палату попало два или три снаряда. Особого вреда не причинили, так, только крышу попортили, проломили изрядно. В принципе, починить за несколько дней можно, что, кстати, уже и делается. На крыше суетились мужики, спеша засветло подлатать хоть что-нибудь. Это и понятно, время дорого, и если можно его потратить с умом, то лучше не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.
Данила не ошибся. Филарет неспешным шагом направился к Красному крыльцу, широкой лестнице, по которой, говорят, раньше князья да другие серьезные люди на коронацию ходили. Что такое «коронация», теперь, наверно, только книжники в Семинарии знают. Небось красивое что-то, серьезное и присутствия большого количества народу требующее, если для той коронации такую широченную лестницу построили.
Прямо посреди лестницы расплескалась кровавая лужа. Ее мужик в армяке собирал широкой деревянной лопатой, которой зимой снег чистят. Похоже, кого-то снарядом требучетным накрыло. Прямое попадание навесом. Большие шматки мяса уже прибрали, а мелкие обрывки плоти и осколки костей мужик ловко цеплял своей деревяшкой и скидывал в ведро.
Филарет обошел лужу — благо ширина лестницы позволяла, — вздохнул, прошептал что-то про себя. Данила расслышал только: «упокой душу…». Понятно. Попросил того, кого никто не видел, чтоб упокоил то, что тоже не видать, но вроде как есть в каждом. Сложно такое представить, дружинник даже и не пытался. С верой своей, кстати, Данила так и не определился. Храмы вроде вот они, но в себя и в свой меч верилось больше, чем в невидимого покровителя. И пословица «высшие силы помогают тем, кто сам себе может помочь» была как-то ближе длинных молитв Хранителей Веры, почитающих силу креста, на котором убили их бога. Может, как-нибудь сходить на собрание Говорящих с мечами? Но и тут сомнения. Уж больно Говорящие заносчивы и агрессивны где не надо. Вполне возможно, что опричники, конвоировавшие Данилу, как раз были из них. Повадки похожие. Ну да ладно, со временем определимся. Или не определимся. Это уж как получится…
Пока Данила гонял в голове сложные мысли, стараясь не наступить в кровь или на обрывок чужой плоти, отец Филарет уже дошел до тяжелой, высокой двери и распахнул ее неожиданно легко для его возраста. Откуда в глубоком старце столько сил — загадка, разгадать которую Данила даже не пытался. Как и то, почему Филарета не трогают хищные ветви плотоядных деревьев, а сухопутные осьминоги не боятся брать хлеб из его рук…
На полу Грановитой палаты валялся мусор — обломанные доски, осколки камня и кирпича, сломанная мебель. Оно и понятно. Снаряд требучетный не хухры-мухры. Похоже, нео целым куском стены запулили, вывороченным из руин старого здания. Может, и не одним…
— Нам туда, — кивнул отец Филарет на чудом не рухнувшую вниз лестницу, ведущую на верхний этаж, построенный совсем недавно. После того как люди вышли наверх из подземных убежищ, главным вопросом стала не красота отделки здания, а жилье. Потому громадный сводчатый зал Грановитой палаты сделали двухэтажным, а на каждом из этажей понаставили двухъярусных кроватей. Тесновато, конечно, но двести человек худо-бедно в здании разместились.
Во время штурма тяжеленный метательный снаряд угодил в край лестничного пролета, почти полностью разрушив несколько ступенек. Потому поднимались осторожно, вдоль стены, каждое мгновение рискуя полететь вниз вместе с жалкими остатками лестницы прямо на клубки смятой арматуры, торчащие под ними словно задравшие головы кверху стальные змеи. Но обошлось.
На втором этаже следов разрушений было несколько меньше. Снаряд лишь обвалил солидный кусок западной стены, пробил пол и, расколовшись от удара, кирпичной картечью ударил по первому этажу.
В полумраке, едва разгоняемом парой масляных светильников, висящих на стенах, Данила разглядел несколько дверей. Все закрыты, лишь одна сорвана с петель и на полу валяется. Но то беда небольшая. Дверной проем с разодранным в щепы косяком загораживала известная всему Кремлю массивная фигура схимника по имени Мал. Бывает имя говорящее, как, скажем, Недаш или Любомысл. Первый жадина редкостная, второй сильно до баб охочий. Назовут парня — оно и сбывается. Тут тоже назвали, да получилось наоборот. Два метра с лишним росту, и плечи шириной немногим меньше.
На черную рясу для Мала шло материи как на две обычных. Ручищами своими схимник свободно гнул подковы и сворачивал стальные лопаты трубочкой. Из оружия не признавал ничего, кроме булавы без шипов, которую не всякий дружинник поднять мог. Один взмах такой железякой — и лезущий на стену нео на довольно продолжительное время превращался в парящего рукокрыла. А без шипов сие оружие было потому, что, по версии Мала, такое орудие гуманно, ибо кровь не проливает. Н-да…
Сейчас этот гуманист стоял скрестив руки на груди и глядя строго перед собою. Наверно, для того, чтоб любому, желающему пройти в комнату за его спиной, стало ясно: думает человек, ушел в себя, тревожить не надо. В противном случае можно огрести. И даже не булавой. Для одного-двух-трех-четверых нападающих кулака, смахивающего на массивное навершие той булавы, будет вполне достаточно.
Но отцу Филарету было глубоко наплевать на задумчивость человека-скалы. Не снижая темпа шага, он пошел прямо на эту скалу… которая, переведя взгляд на приближающегося человека, вдруг расплылась в неожиданно доброй улыбке.
— Здрав будь, отче, — низко прогудело под сводами помещения, словно в накрытый плащом колокол вдарили билом.
— И тебе поздорову, Мал, — кивнул Филарет. — Хотя здоровкались уже с утра.
— Лишнего здоровья не бывает, — прогудел схимник и улыбнулся снова, отходя в сторону на шаг. — Данила с вами будет?
— С нами, — кивнул Филарет, переступая порог темной комнаты. — Принеси светильник из коридора, одного там хватит за глаза.
Мал кивнул, и его мощная фигура скрылась за расщепленным косяком. Вот уже несколько лет здоровяк по собственной воле служил Филарету верой и правдой. А тот хоть и не поощрял добровольный обет, но и не прогонял схимника. У каждого свой Путь, и, если человек сделал выбор, нехорошо лишать его Пути…
Данила невольно почесал в затылке. Интересно, зачем все-таки его сюда Филарет привел?
Комнаты не было. Снаряд нео ударил в угол здания и обрушил две стены внутрь помещения. Данила и отец Филарет стояли на небольшом пятачке, свободном от мусора. Остальное пространство довольно обширной комнаты было завалено битым кирпичом, кусками штукатурки, обломками мебели… А прямо напротив зияла огромная дыра, через которую открывался замечательный вид на колокольню Ивана Великого, почти не пострадавшую от обстрела из требучетов — так, сколы кое-где, но это мелочи, к завтрему мужики все подправят. Интересно все-таки, на купола полюбоваться привел его сюда старец или еще для чего? Но, памятуя, что Филарет ничего просто так не делает, Данила молчал, терпеливо ожидая разъяснений.
Однако старик ничего пояснять не стал. Взял у подоспевшего Мала светильник, жестом отослал слугу-телохранителя прочь и, подойдя к куче мусора, поманил Данилу пальцем — подойди, мол.
Дружинник повиновался. При его приближении Филарет довольно ловко концом посоха отбросил в сторону большой обломок фанеры, прикрывавший помятый стальной ящик, вывернутый из стены ударом снаряда. То ли снаряд нео изуродовал старинную схоронку, то ли Мал разок приложил ее своей дубиной, но толстенная дверца ящика висела на одной петле, а внутри виднелись какие-то папки и отдельные листки бумаги.
— Правильный был сейф, с прибором автоматической откачки воздуха при закрытии, — сказал отец Филарет. — Иначе бумага бы не сохранилась за двести лет.
Данила задумчиво почесал подбородок и сделал глубокомысленное лицо. Мол, все понял, жду продолжения.
Старик присел на корточки, положил посох рядом с собой и принялся осторожно извлекать из ящика пожелтевшие от времени листы. Похоже, за две сотни лет ящик все-таки разгерметизировался и в него проник воздух. От неосторожного движения Филарета несколько бумажек прямо на глазах рассыпались в прах.
— Экий я неловкий! — с досадой в голосе произнес Филарет. — Старость проклятая, руки уже не держат ничего.
«Угу, — подумал про себя дружинник. — Давешний опричник надолго запомнит, как эти старые руки его посохом приласкали».
— Я ж только одну страницу прочел и сразу понял, что это такое, — продолжил Филарет, распрямляясь. — Фанеркой прикрыл от лишних глаз, Мала поставил сторожить и пошел тебя искать. Буковицы-то помнишь еще? Грамоту не забыл за делами воинскими?
Данила пожал плечами.
— Да вроде помню, отче. Вы ж учили-то. Такое не забывается. Хорошая наука, в детстве привитая, — она на всю жизнь.
Старик хмыкнул.
— Как был хитрец с малолетства, так и остался. Давай, доставай бумаги да раскладывай на полу, только осторожно. А я посвечу.
Насчет посветить было нелишне — солнце уже почти зашло. Данила управился быстро. Руки настоящего воина приучены к тонкой работе. Чтоб мечом врага поразить, не столько дурная сила нужна, сколько точность, скорость и умение филигранно владеть своим телом. Потому что стрелу пустить на сто шагов нео в глаз, что точным уколом клинка сердце врага достать, что листочки высохшие на полу разложить осторожно — для хорошо обученного дружинника задача одинаковая.
Филарет вновь опустился на колени и, чуть не касаясь светильником древних бумажек, принялся вглядываться в текст. Данила на это дело смотрел без интереса. Мало ли в Кремле старинных схоронок было найдено. В основном деньги прятали предки в стенах и в земле на черный день. Встречались порой и старые манускрипты, при первом же прикосновении рассыпавшиеся в пыль. Пару лет назад библиотеку царя Иоанна Грозного нашли. Беготни было в Семинарии, кипешу, разговоров. А толку? Много книг всяких было в той библиотеке, свитков, рукописей. Да только ученые мужи так ничего прочитать и не смогли. Дотронешься до такой книги, а она, словно из пылинок сложенное видение, тут же в прах распадается. В итоге пыль подмели, языками отчесали положенное, и сейчас в обширном схроне той библиотеки хранят картошку…
— Смотри, — ткнул пальцем отец Филарет в один из листочков. — Это то, что я прочитать успел.
Данила наклонился, пробежал глазами текст. Наверху справа красным написано: «Совершенно секретно». Слева — печатка круглая, красная с колосьями и звездочкой наверху, под ней черным пропечатано и подчеркнуто: «Народный комиссариат государственной безопасности». И число стоит «28 июня 1941 года». А посередке: «ЦК ВКП(б). Товарищу Сталину. Направляем расшифровку агентурного сообщения, полученного НКГБ СССР из Берлина. Разослано т. Сталину, т. Молотову. Народный комиссар государственной безопасности СССР В. Меркулов».
И далее текст: «Крамер — Максу. Доктор Ханс Альтхофф из Третьего управления расовых исследований приступил к разработке психофизического оружия в рамках проекта „Тор“, аналогичного советскому проекту „Сознание“, что подтверждает реальность и действенность использования в военных целях торсионных полей. В связи с ухудшением обстановки на фронте для скорейшего введения в действие установки „Сознание“ предлагаю использовать в качестве колебательного контура Кольцевую дорогу, проектное задание на которую по моим сведениям, в настоящее время уже составлено специалистами института „Союздорпроект“».
Сказать, что Данила ничего не понял, — это ничего не сказать. Ну да, историю изучали в детстве. Сорок первый год двадцатого века дата памятная, в то время война шла. Но что такое психофизическое оружие, торсионные поля, колебательный контур… Все равно что темный живой лес, через который без огнемета не продраться…
— Дальше читай, — ткнул Филарет в другую бумажку.
Данила перевел взгляд. Печатка такая же, как и на предыдущем листке, и тоже красным «Совершенно секретно». Впрочем, то же самое пропечатано на всех страницах, аккуратно разложенных на полу. Интересно, какими судьбами этот ящик попал в стену и был тщательно заштукатурен? С какой целью кто-то делал этот схорон в Грановитой палате? Теперь этого уже никогда не узнать…
«12 июля 1941 года. Государственный комитет обороны. ЦК ВКП(б). Приказываю в срочном порядке начать строительство Кольцевой дороги вокруг г. Москвы. При строительстве использовать материал Д1 в масштабах, не несущих ущерба для эксплуатационных качеств дороги и при этом отвечающих целям проекта „Сознание“. Председатель ГКО И. Сталин».
Данила пожал плечами. Тогдашний московский князь приказал дорогу построить из какого-то неизвестного материала. И что дальше?
— Не обессудь, отче, — взмолился дружинник. — Не понимаю. На другое учился.
— Погоди, — отмахнулся от него Филарет, жадно рассматривая буковицы на листках и перескакивая с одного текста на другое. Читать с такой скоростью Данила не умел и, махнув рукой про себя на это дело, стал ждать, чем закончится исследование.
— Так-так, — бормотал про себя старик. — Вот оно как, значится… Ага… Сюда смотри!
Данила обреченно посмотрел на очередной документ. Вернее, не документ, а лист бумаги, который, кажется, в древности назывался «газета». Филарет ткнул в абзац:
— Читай!
— Читаю, — обреченно вздохнул Данила. И начал по складам:
— «По предложению И. В. Сталина 13 января 1947 года Совет министров СССР принял Постановление „О строительстве в Москве многоэтажных зданий“. В Постановлении описаны планы по строительству восьми высотных зданий…», не могу больше, отче! Я ж больше мечом да пулеметом, потому и не семинарист, а дружинник! Объясни, зачем я здесь? Читать ты и без меня зело горазд. Если надо, давай я лучше посвечу, а ты уж сам как-нибудь поработай с до… документами.
Выговорив сложное слово, Данила словно камень с плеч скинул. Отца Филарета он уважал с детства, и сказать ему слово против было трудно неимоверно. Но, как говорится, терпение кончилось… Эх, обидится, наверно, старик…
Но Филарет ничуть не оскорбился. Напротив, усмехнулся довольно, потер руки.
— Не серчай, парень. Увлекся я маленько. Такое исследование не каждый день случается. Но если я прав, может, получится Кремль от набегов мутантов избавить. В общем, слушай. Долго я собирал по крупицам правду и, похоже, наконец добрался до истины.
В тридцатых годах двадцатого века великий сербский ученый Николай Теслов передал правительству СССР свои работы по стоячим волнам и торсионным полям. Германские шпионы выкрали у него чертежи некоторых приборов, и ученый решил таким образом уравновесить силы между Россией и Германией, с бешеной скоростью наращивающей военный потенциал. В результате СССР начал работу над проектом «Сознание». Целью проекта был контроль над сознанием вражеских воинов посредством торсионных полей. Правда, довести его до конца не успели. Не верили многие в теории Теслова, как и в возможность войны с Германией. Но когда война все-таки началась, «верю-не верю» закончилось, и любое оружие стало на вес золота. Немцы рвались к Москве, и остановить их нужно было любой ценой. В ход шло все, вплоть до музейных пушек и безумных идей Теслова.
Ты видел приказ. Дорогу из особого материала вокруг Москвы построили всего за месяц. Помимо того, что она использовалась для экстренной переброски войск и военной техники, чем способствовала успешному проведению контрнаступательной операции и разгрому фашистов под Москвой, было у нее и еще одно назначение…
Данила уже ничего не понимал. Отец Филарет сейчас говорил иным языком, не так, как говорили кремлевские. Признаться, за стенами Кремля и у самого Данилы речь несколько менялась, нахватался от Снайпера словечек разных и древних речевых оборотов. Но внутри периметра среда влияла, что ли… Новые слова забывались, и вновь вылезал с детства всосанный с молоком матери слегка тягучий кремлевский говор. Нынче же весьма странно было слышать из уст старого монаха-учителя хоть и почти везде понятные, но в то же время чужие слова…
— На московских заводах в обстановке строжайшей секретности был собран первый излучатель торсионного поля. Установили его на самой высокой башне Кремля, Троицкой, выведя передатчик прямо в шпиль. А колебательным контуром, собственно передающей антенной, стала Кольцевая дорога.
— А чего, в тогдашней Москве выше зданий не было? — поинтересовался Данила. Из речей отца Филарета понимал он хоть и не все, но суть уловил.
— Может, и были, — кивнул старик. — Да только тогдашние бояре с князем здесь сидели, в Кремле. И руководить процессом хотели напрямую, чтоб прям из кабинета можно было своим войскам посылать волны, поддерживающие воинский дух, а среди врагов сеять страх и панику.
Сработал тогда передатчик или нет — неизвестно, однако вражью силу под Москвой остановили, прям, считай, возле той самой Кольцевой дороги. А через полтора года после окончания войны князь приказ издал построить вокруг Кремля восемь высоченных домов-башен со шпилями.
— Излучатели тех полей, что на мозги людские влияют?
— Точно, — кивнул Филарет. — Проект так и назывался «Кольцо-Сознание». Вот смотри.
Концом посоха старик принялся рисовать что-то на пыльном полу.
— Это Кремль, — ткнул он в многогранную фигуру, начертанную в пыли. — Здесь, здесь и здесь построили три башни, расположив их треугольником, вершина которого смотрела на запад. Думаю, такую мощь нагородили на западном направлении чисто на всякий случай, чтоб больше германцы не сунулись, а американцы даже не думали сунуться. Тут, — старик ткнул посохом в точку на юго-западе, — одну построили. Держать Украину, Белоруссию и позже страны Варшавского договора. С востока тоже три башни возвели для контроля над восточными республиками и Китаем. Восьмую, самую высокую, которая многократно усиливала бы сигнал других излучателей, достроить не успели — князь умер.
— А почему с севера и юга ничего не возводили? — поинтересовался Данила.
— Так там контролировать особо нечего было, — улыбнулся старик. — На севере все свои, а за ними — Ледовитый океан. На юге — то же самое, и далее моря, Азовское с Черным. Остаточного излучения Кольцевой дороги было вполне достаточно для контроля за этими областями. Правда, думаю, мощи Излучателей все равно на весь мир не хватало, потому на Украине в восьмидесятых годах построили еще одну установку «Кольцо-Сознание», охватывавшую все Западное полушарие Земли. Правда, похоже, в результате диверсии та установка была взорвана.
— Чернобыльская авария?
— Да… — несколько растерянно кивнул Филарет. — А ты откуда знаешь?
— Снайпер рассказывал. Правда, немного. И неохотно.
— Понятно… — задумчиво протянул старик. — Ты говорил, что он пришелец то ли из прошлого, то ли вообще из другого мира. И как раз с Украины. Возможно, это все не случайно.
Данила пожал плечами.
— Может, и не случайно. Только вряд ли, отче, мы об том узнаем в ближайшее время. Но все равно я никак в толк не возьму, меня-то как к этой истории пристегнуть?
— Думаю я, не случайно мутанты прут на Кремль, — тихо произнес Филарет. — В старых книгах написано, что постоянное и неконтролируемое воздействие торсионных полей порождает агрессию у живых существ, одновременно притягивая их к передатчику. Сейчас это воздействие усилилось. Мне книжник Борислав рассказал кое-что. След Буки, двуногой твари из прошлого, включил Садовое Кольцо. Бориславу с товарищами своими удалось его потушить, но чую я — после этого на востоке неладное твориться начало. Может, тот след включил не только защитный контур Садового кольца, но и что-то еще, намного более страшное. Мои доверенные люди все архивы подняли, все доступные и недоступные места в Кремле перевернули — а передатчик найти так и не смогли. Как и источник питания. Хотя источник может быть и неблизко. Теслов знал, как передавать энергию без проводов…
— Ясно, — кивнул Данила. — Сказка есть такая. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.
— Потому я тебя и позвал, — хмыкнул отец Филарет. — Если кто может совершить такой подвиг, то только ты. Вместе со своими друзьями.
— Фыф с Настей? — удивился Данила. Вот уж не думал дружинник, что отец Филарет воспринимает всерьез маленького шама и красавицу кио.
— Не только. Я бы на твоем месте взял с собой небольшой отряд, человека три-четыре. Мало ли что в дороге случиться может… А теперь скажу немного о том, что я еще знаю. В те годы, когда разрабатывался проект Кольцевой дороги, в Измайлово под огромным стадионом был построен секретный бункер Сталина. На острове, расположенном посреди огромного пруда. Причем этот бункер соединялся с Кремлем отдельной специальной семнадцатикилометровой веткой подземного метро.
— А на острове-то зачем? — удивился Данила. — Тоннель копать труднее же в разы.
— Могу лишь только предположить, — пожал плечами отец Филарет. — Много воды нужно было либо для защиты острова, либо для охлаждения реактора. Как и здесь, в Кремле, кстати, который со всех сторон окружен водою — Москвой-рекой и теперь лишь частично подземной Неглинкой.
— По метро семнадцать километров не пройти, — сказал Данила. — Километр-полтора еще бы пробились с боем через руконогов. Больше — нереально. Ни патронов, ни людей не хватит.
— Никто и не разрешит трогать старые подземные завалы, — покачал головой старик. — Кто знает, что оттуда полезет. Да и запечатаны входы в метро наглухо, тебе ли не знать. Так что идти придется поверху. Карту я тебе нарисую, а дальше все от тебя зависит.
Данила снова задумчиво поскреб подбородок.
— Понимаю, большую цену я прошу тебя заплатить за проверку моей теории, — с неожиданным надрывом в голосе произнес отец Филарет. — Но если я прав, неоценимую услугу окажешь ты Кремлю. Возможно, для того, чтобы отключить генератор Теслова, достаточно лишь повернуть рубильник. И тогда все прекратится. И атаки мутантов, и непонятные явления типа гнойников, ледяных гейзеров и Полей Смерти, которые неизвестно откуда взялись и продолжают появляться.
Дружинник пожал плечами.
— Как скажешь, отче. Мне-то не привыкать. Только вот, боюсь, Фыф с Настей откажутся помогать Кремлю. Их же тут врагами сочли и чуть жизни не лишили.
Старик опустил голову, нервно теребя бороду узловатыми пальцами.
— Тут ты прав, — глухо произнес он. — Но идеально нигде никогда ничего не бывает. В людях всегда поровну и хорошего, и плохого. И балансирует то плохое-хорошее словно на весах. То одно перевесит, то другое. Когда твои друзья сюда попали, весы качнулись не туда…
— Не соглашусь, отче, — мягко перебил Данила Филарета. — Бывает, что у некоторых на тех весах гнилья столько, что за ними добра и не разглядеть. А бывают люди, у которых и весов-то нету никаких, один свет изнутри. Как у вас, например. И когда такой человек попросит какую безделицу, ради него не грех и сходить незнамо куда. А гниль нам не привыкать из чужих душ мечом выковыривать. Потому как иначе с нею никак не сладить.
Старик поднял глаза на дружинника. Слабый огонек светильника выхватил на мгновение из полумрака одинокую слезинку, скатившуюся по морщинистой щеке.
— Ради меня не надо, сынок, — прошептал он. — Не заслужил. А вот ради людей постарайся еще разок. Вовек не забуду…

По ночам на кремлевских улицах зажигали фонари. Не столько для свету, сколько ради традиции. Коль горят фонари на ночных улицах, а факелы — на стенах, значит, стоит Кремль, не сдался. И живы люди в нем. И поживут еще назло всякой нечисти, что глядит в ночи на те огни и скрежещет зубами в бессильной ярости.
Впрочем, не только традиция была причиной ночного освещения. Во-первых, гигантские рукокрылы опасались низко летать над огнями. Во-вторых, все же иной раз требовалось пройти по улице ночью, и при этом не очень хотелось влезть сапогом в кучу фенакодусова дерьма. Да и, случись ночной штурм, все сподручнее бежать на стены по освещенным улицам, нежели толкаться во тьме, пытаясь при помощи огнива зажечь факел. В общем, практически одни плюсы, если не считать еженощного расхода дефицитного турьего жира, которым и заправляли ночные фонари.
Данила шел обратно к Кавалерийскому корпусу, в обход рощи живых деревьев. Это отца Филарета хищные ветви не трогают, а простому дружиннику лучше поостеречься, пока такого авторитета среди дендромутантов не заработал.
Шел Данила, задумавшись крепко, что и неудивительно. Карту ему отец Филарет и вправду нарисовал угольком на обратной стороне наиболее сохранившегося листка. А остальные, собрав их горкой, неожиданно полил горящим жиром из светильника. Старая бумага занялась мгновенно, словно была из пороха сделана. На недоуменный вопрос Данилы старик пояснил:
— Если удастся наша задумка, то надо ли будет кому объяснять, почему мутанты больше на Кремль не лезут? Ну а не удастся, так и нечего людям головы морочить. Ты, Данила, иди и ни о чем не думай. А что князю сказать насчет того, куда ты ушел, то моя забота.
Сейчас Данила шел и думал о том, кто ж такой на самом деле отец Филарет, что к его словам сам князь прислушивается, хотя вроде бы положено наоборот? А еще он думал о семи таинственных Излучателях, которые никто из кремлевских в глаза не видел. Хотя — стоп! Может, и видел. Вроде тот парнишка, книжник из Семинарии, путешествовал вдоль Садового кольца. А судя по довольно подробной карте, мастерски нарисованной отцом Филаретом, как раз чуть ли не на самом Садовом стоят аж три высотки-Излучателя! Вот бы того семинариста найти и расспросить, что да как! Вдруг не надо будет идти к черту на кулички, а проще окажется найти те высотки да тупо антенны с них посрубать. Или пороху взять с собой, найти да взорвать передатчики, что в подвалах тех Излучателей запрятаны. Хотя отец Филарет говорил, что кремлевский передатчик так до сих пор не нашли. Значит, и там не все так просто. Но, с другой стороны, совсем уж легких путей не бывает, почему не попробовать?..
Поток мыслей дружинника прервало какое-то движение на другом конце Ивановской площади, которое Данила поймал краем глаза. Заметил бы и ранее, да задумался шибко.
Вдоль величественного здания Военной школы параллельным с Данилой курсом двигалась группа людей, явно направляясь к зданию Сената. И люди-то все были знакомые…
Быстрым шагом Данила пересек площадь.
— Не пойму я тебя, Савелий, — произнес дружинник вместо приветствия. — И что у тебя за служба такая поганая, людей под автоматами по Кремлю ночью водить? Я б давно на твоем месте или в стрельцы перевелся, или удавился бы от такой позорной работы.
— Преступников ловить не позор, — сказал подьячий, бросив на Данилу хмурый взгляд, не сулящий ничего хорошего. — А ты иди подобру-поздорову куда шел. Если за тебя отец Филарет заступился, это еще не значит, что с твоим делом покончено.
Данила вздохнул, окинув взглядом всю группу. Савелий, двое опричников с ним и давешний семинарист с руками, заведенными за спину. Угу, кандалы на парнишку нацепили, зря, что ль, опричники их на поясе таскают.
— А Борислав-то чем провинился? — поинтересовался Данила. — Тем, что вестов привел, которые сейчас Форт восстанавливают? Или что Садовое Кольцо потушил, из-за чего мы успели с караваном к Кремлю прийти вовремя?
— Я уже говорил и повторять не буду, — зарычал подьячий. — А ну уйди с дороги! Именем князя нашего…
Данила уже отметил, что автоматы опричников как смотрели стволами в землю, так и не сместились с этой обширной цели ни на вершок. Видать, пошатнулся изрядно авторитет подьячего после того, как один из опричников на глазах у всех бросил службу. Да и судя по тому, что книжника конвоировали только двое, возможно, что и остальные слиняли.
Дружинник приблизился вплотную к подьячему и, аккуратно взяв его за бороденку, дернул ее книзу. Потому и осталось неизвестным, что именно Савелий хотел провозгласить именем князя. Челюсть подьячего со слюнявым «чавк!» вслед за бородой отъехала книзу, обнажив редкие, порченные кариесом зубы. Данила глянул на них, словно фенакодуса проверял на пригодность к воинской работе, после чего сокрушенно покачал головой.
— Такой гнилой пастью княжье слово и дело провозглашать великий грех. А ну отпусти мальчонку, пока я тебе башку не свернул!
— Не надо, дядька Данила, — неожиданно подал голос книжник. — Я за свои дела перед князем и Кремлем сам ответ держать буду.
— О как! — подивился дружинник. — Ну смотри. Если подьячий не брешет, за двух раненых опричников с тебя спросят по полной.
— Пусть спрашивают, — упрямо тряхнул головой Борислав. — Когда я стилосы в людей метал, знал на что шел. По крайней мере теперь ты Садовое свободно пройдешь. А я более от суда бегать не хочу. Пусть будет что будет.
— А с чего ты взял, что я пойду через Садовое? — сказал Данила, от удивления отпуская бороденку подьячего. Савелий клацнул челюстью и тихонько застонал — не иначе, язык прикусил и временно от боли застыл на месте, зажмурившись и став похожим лицом на сморщенный плод шагай-дерева.
— Пойдешь, — вздохнул книжник. — У вас, дружинных, на лицах написано, когда вы в поход собираетесь. Решительность шалая во взгляде появляется. Ты только высотки стороной обходи. Думаю, они мутантов притягивают. Возле МИДа толпы нео кучкуются, а то здание, что на Красных воротах, сплошь хищными корнями оплетено, причем каждый корень толщиной с жука-медведя. Другие не видел, но, думаю, там то же самое…
— Наговорились? — прошипел наконец-то пришедший в себя подьячий. — Уйди с дороги, Данила, в последний раз добром прошу.
— А то что будет? — поинтересовался дружинник. — Укусишь меня, и я от яда сдохну?
Сказал — и все-таки отступил в сторону. Что ж, если семинарист решил стать героем, его дело. По Закону за нападение на опричников при исполнении, пожалуй, в Тайном приказе могут не ограничиться плетьми да отсидкой в сыром подвале, а вспомнить про старинную казнь через отсечение головы, которую уже лет сто не применяли. Исходя из чего Данила считал, что сейчас вполне можно было под шумок свернуть подьячему головенку да подкинуть тело в живую рощу. Опричники бы и слова не сказали, им, видать, такая служба самим поперек горла. Но семинарист сам принял решение, и вмешиваться в чужую судьбу против воли человека никто не имеет права.
Дружинник глянул еще раз на перекошенное от злобы лицо подьячего, плюнул себе под ноги, развернулся и пошел обратно к Кавалерийскому Корпусу. Следовало хотя бы часа два поспать перед походом, потом полчаса на сборы — и вперед, пока не рассвело. Потому как с рассветом частенько возникают не только лишние вопросы, но и лишние проблемы.

Фенакодуса звали Буркой. Данила всех своих боевых зверюг так называл. Этот был четвертым по счету. Прежние погибли, спасая хозяина. Данила всегда удивлялся, как может сочетаться в жутком с виду мутанте звериная ярость по отношению к врагам с безграничной преданностью хозяину и любовью к человеческим детям. Мелкие вообще «лошадок» за большие игрушки держали — когда до них добирались, конечно. Вообще-то не положено к фенакодусам никому подходить, кроме хозяина. Взрослого мужика мутант может и куснуть. А кус у него жуткий. Разинет пасть, смахивающую на старинный чемодан, хлоп — и руки нет. Или головы, если цапнет удачно. Но это зверя сильно разозлить надо. Только кто ж будет злить фенакодуса? Лишь тот, кто с головой не дружен. А такому голова и ни к чему…
Нового Бурку Данила объездил как раз перед экспедицией. Дело привычное. Вспрыгнул на спину, дал кулаком меж ушей, сдавил коленями бока мутанта так, что ребра затрещали, — и все, покорился зверь, способный в одиночку противостоять нескольким вооруженным нео. Фенакодус, конечно, тварь сильно опасная, но предки-то у нее все-таки лошади, которых поколениями объезжали прапрадеды Данилы. Генетическая память штука серьезная…
Морда, больше похожая на динозаврью, чем на лошадиную, потянулась к дружиннику. Чутко дрогнули ноздри. Фенакодус зверь подозрительный. Глазам верит, но понюхать-то все равно надо. Уловил ноздрями знакомый запах, приоткрыл пасть с жуткими зубищами, будто улыбнулся, и тихонько заржал. Признал. И конечно, угощения просит.
Данила вытащил из кармана кожаных штанов кусок вяленого мяса, протянул. Длинный язык мелькнул меж клыков, аккуратно смахнул с ладони угощение. А отец Филарет говорил, что до Последней войны лошадей угощали морковкой да сеном. Честно говоря, не верится как-то. Реально ли такую зверюгу сухой травой прокормить? Разве только возами ее в фенакодуса загружать. Да и где той травы взять столько?
Все это Данила крутил в голове, пока седлал Бурку. Движения привычные, руки сами все делают. Можно и о прошлом поразмышлять, как оно все было до той проклятой войны. А вот о будущем думать решительно не хотелось. Получается, снова он Кремль покидает будто тать в ночи, без благословления князя. Многие могут счесть за бегство. И потом действительно вспомнить всё: и плен у шамов, и выкуп тот злосчастный, и смерть Ратмира. Подьячий уж точно постарается, чтоб вспомнили. Но, с другой стороны, отцу Филарету отказать в просьбе никак невозможно. Даже мысли такой у Данилы не возникло. И не просто потому, что Учитель с малолетства думать приучал мозгами своими словно оружием пользоваться. Просто не раз убеждался дружинник: Филарет лучше других знал, что нужно Кремлю. И пока еще ни разу не ошибся…
Данила взял оседланного фенакодуса под уздцы и вывел из стойла. Все готово. В переметных сумах харч на неделю, в ножнах — меч, в специальных гнездах на широком поясе — метательные гвозди. За спиной небольшой кавалерийский щит, из-за щита торчат древки трех сулиц, коротких метательных копий. Нарезной огнестрел нынче оружие строгой отчетности, выдается лишь по специальному распоряжению князя. А дульнозарядные пистоли Данила решил с собой не брать. Не лежала больше душа к музейному оружию, после того как пострелял из «Вала» и «Корда». Так что пусть лучше будут под руками верный меч да металки, пока не удастся вновь раздобыть настоящее огнестрельное, от которого душа поет, а враги превращаются в решето. Хотя в такую удачу верилось слабовато. Дважды подряд так везти не может…
Задумчивый, весь в мечтах об утраченной огневой мощи, вышел Данила из конюшни, ведя за собой Бурку… и остановился, словно на стену напоролся. Бурка, сопереживающий хозяину, тоже весь в своих конячьих мыслях, не затормозил сразу. Ткнулся ноздрей в окольчуженную спину Данилы, всхрапнул недовольно и, выглянув из-за плеча хозяина посмотреть, в чем дело, оскалился. Хорошо б, чтобы прям сейчас хозяин скомандовал «взять!». Не пришлось бы жевать сушеное мясо на завтрак.
Но хозяин молчал, сам несколько озадаченный.
Перед ним на коленях стоял давешний опричник, тот самый, который нереально для человека поперек себя шире. Как увидел Данилу, выходящего из конюшни, так и рухнул, будто ему по подколенным сухожилиям оглоблей вдарили. Дружинник не успел ничего сказать, как опричник прижал правую руку к сердцу и воскликнул:
— Учитель, укажи мне Путь!
Тут Данила вконец обалдел. Ритуальную фразу обращения неофита к Мастеру знали все, да не каждый рискнул бы произнести такое без соответствующей причины. Мастеров в Кремле традиционно было девять: Учитель боя на мечах; Мастер копья и алебарды; огромный как скала Мал, Мастер дробящего оружия и личный телохранитель отца Филарета; Мастер огненной стрельбы, обучавший работе с фузеями и пушками; Мастер рукопашного боя без оружия; Мастер выживания на открытой местности, обучавший как живым в развалинах остаться; Мастер конного боя, учивший как с фенакодусом ладить и верхами биться, а также сам отец Филарет, Верховный Духовный Наставник, с детства прививавший юнакам сознание воина, без которого любые боевые навыки так, пустое место.
Был еще Хранитель Утраченных Знаний, учивший плаванию в специальном бассейне, в который подается вода из подземного ключа. Он же обучал обращению с автоматом Калашникова и другим доступным огнестрельным оружием прошлого. Пока патронов не было, тренировались на дезактивированных музейных, лишь нынче с появлением действующих образцов немного проще стало. Также машину водить учились дружинники — если это можно так назвать. Машин-то не осталось, потому обучение проходило на муляже-кабине ГАЗ-66. На педали давишь, руль крутишь, а зачем все это — непонятно. Пока со Снайпером Данила не поездил, так и не мог взять в толк, что к чему…
Тут все более-менее понятно. Но жил в Кремле и десятый Мастер, Устин, о котором ничего особо известно не было. Пришел давно, еще когда люди на поверхность только в противорадиационных костюмах выходили, поговорил с тогдашним князем. Говорят, показал ему, что умеет. И издал князь указ — кого новый Мастер в ученики к себе наметит, тот обязан все бросить и идти обучаться или дитёнка своего в обучение отдать, ежели на него Мастер глаз положит. Причем независимо от того, дружинник ты, Пахарь или Мастеровой, чем был занят до этого и хочешь ли идти незнамо к кому учиться не пойми чему или нет.
Сперва народ переполошился на предмет как и что, а потом успокоился. В ученики к себе Устин набирал в основном малолетних детишек, из которых вырастают далеко не первые Дружинники и Мастера, а парни хитрые, в основном тощие, которые при случае не прочь спереть снедь какую-нибудь, что плохо лежит, и сожрать в укромном уголке в одну харю. Словом, таких, от которых бывает больше проблем, чем толку.
Говорят, мучил новый Мастер учеников нереально, руки-ноги им тянул-выкручивал, суставы выворачивал, в мышцы гадость какую-то колол, от которой учеников крючило, словно от падучей болезни. И гонял при этом день и ночь, словно голодный био крысособак. В общем, не позавидуешь. И при этом объявил через глашатая: мол, пацаны, которые не достигли пятнадцати годов и сами захотят обучаться, приходите, посмотрим. Только на колени придется встать и произнести: «Учитель, укажи мне Путь!», — после чего дороги назад не будет. Ну да, как же. После эдаких слухов даже среди самых отъявленных шалопаев дурней не нашлось.
Тем не менее через пару месяцев после прихода Устина в Кремль последовал новый указ князя: сформировать в Стрелецком приказе отряд Пластунов, подразделение внешней разведки. Мол, будут те Пластуны в одиночку ходить за кремлевские стены в развалины, добывать сведения о передвижениях кланов нео и другую полезную информацию. Дружинники тогдашние, конечно, взбеленились было, но потом успокоились. Воевода пояснил, что одно дело конная разведка боем, где доблесть и воинская выучка важнее всего. И совсем другое — искусство незаметно пролезть там, где ни люди, ни нео не ходят, подсмотреть все что нужно и живым обратно с докладом вернуться. Дружинники, знамо дело, поворчали еще для порядку, а потом махнули руками на новые веяния. Начальству виднее. Хотят из людей глазастых ужей делать — пусть делают. Главно дело, дружинные дела и свободы остались без изменений, а на остальное наплевать с самой высокой Троицкой башни, чтоб дольше до земли летело. Вот так с той поры в Кремле Пластуны и появились.
И вот теперь стояла на коленях перед Данилой эта нереальная орясина и, похоже, просилась в ученики.
Дружинник почесал подбородок, припоминая, не приложил ли он детинушку головой об какой-нибудь старый кирпич. Да нет, вроде культурно все было, без мозговых увечий. Дыхалку разве что помял да кадык, может, прищемил. Но от этого вроде как маковку снести не должно.
— Ты не перебрал с горя, детинушка? — поинтересовался на всякий случай Данила. — Тебе с такими речами к Мастеру Устину идти надо.
— Я и пришел к Мастеру, — не вставая с колен, проговорил опричник. — Ползать по развалинам, словно змей, я желания не имею. А Мастер-рукопашник учит только, как нео в глаза пальцами тыкать да по яйцам им ногами стучать.
— И правильно учит, — мягко произнес Данила, словно с упрямым дитём разговаривая. — Не надо бояться того, кто изучает тысячу приемов. Опасен тот, кто изучает один прием тысячу раз.
— Ты про безоружный бой знаешь больше любого Мастера, — стоял на своем опричник. — Люди говорят, тебя пришелец из Иномирья обучал, которого Снайпером кличут. Обучи меня! Верой и правдой служить стану, сапоги чистить, за фенакодусом ухаживать, еду готовить. Только научи!
Данила вздохнул. Ехать надо, а от «ученика», похоже, не отвяжешься.
— Хорошо, — сказал он. — Сапоги себе я сам почищу, к Бурке не подходи, если не хочешь без головы остаться. А насчет еды я тебя за язык не тянул. Иди, собирайся, полчаса тебе времени.
На самом деле Данила рассчитывал, что через полчаса он уже будет далеко от кремлевских ворот. Но номер не прошел.
— Дык я собрался уже, — осклабился опричник, поднимаясь с колен и поворачиваясь боком.
О как! В складках свободной рясы опричника Данила и не заметил лямок огромного рюкзака, который за необъятными плечами разглядеть было нереально.
— Ладно, — махнул рукой Данила. Слово сказано, деваться некуда. — Звать-то тебя как?
— Орясой нынче люди прозвали, — осклабился опричник.
— То нынче, что понятно, — кивнул Данила. — А ранее?
— Федькой Потешниковым, — с неохотой проговорил новоявленный ученик.
— Ясно. Оружие есть какое?
— А как же?
Федька завел руку за спину, дернул за рукоять, торчавшую на треть из нижней части рюкзака. На землю, змеясь, упал бич, плетенный из тонких полосок турьей шкуры. Кончик бича утолщен, словно голова хищной змеи.
Данила неопределенно повел бровью. Шалапуга оружие дельное, если, конечно, умеешь им владеть. Уловив сомнение во взгляде дружинника, Федька осклабился вновь, показав несколько крупных зубов, торчащих из десен словно зубья поломанных грабель, щелкнул бичом. Кучка рукокрылого дерьма, прилепившаяся к верхней крышке ближайшего фонаря, разлетелась брызгами. Хорошо, что в глаза никому не попало, только Бурке на лапы маленько и Даниле на сапоги.
Дружинник вздохнул.
— Н-да. Насчет сапог-то я, похоже, погорячился. Помимо шалапуги что есть с собой?
— Жратвы на две недели, нож, одеяло, новые сапоги, — с досадой в голосе проговорил Федька. Понятное дело: только в ученики взяли — и так опростоволоситься.
— Фенакодус имеется?
— Нету, — потупился Оряса. — Не положено. Из Пахарей я. Всю жизнь мечтал в дружину попасть…
— И потому в Поле Смерти залез? — закончил Данила, еще сам не веря в собственное предположение. — Хотел в дружину, а попал в опричники?
На удивление, Оряса промолчал, лицо его пошло пятнами.
Данила был удивлен неимоверно. Неужто такое и вправду возможно, чтоб человек смог прожечь себя в красном Поле Смерти? Там же дохнут четверо из пяти нео, желающих стать вожаками клана! Что ж, если это действительно так, парень достоин уважения. Хоть, похоже, умом не блещет, но упорства в достижении цели ему не занимать.
— А если и залез? — закончив мяться и багроветь щеками, выпалил Федька. — Зато теперь могу вровень с твоим фенакодусом бежать от привала до привала.
— Ладно. Куда я еду, знаешь?
— Не знаю. Мне без разницы, — повел могучими плечами Оряса. — Куда Учитель, туда и я.
Данила кивнул. Что ж, опричник сделал свой выбор, больше говорить не о чем. И так задержался с ним на десять минут против расчетного времени.
Одним движением дружинник взлетел в седло, слегка сдавил коленями бока Бурки. Умная зверюга, покосившись на Федьку недобрым глазом, тронулась с места рысью. Крепкие когти застучали по деревянному настилу неширокой дороги, проложенной меж Большим и Кремлевским дворцами. Оряса побежал следом неожиданно легко для такой туши. Что ж, посмотрим, насколько хватит прыти опричнику. В случае ежели приврал, ждать его никто не будет.
Данила рассчитывал незаметно проехать в тенечке вдоль Патриаршьих палат, свернуть за колокольню Ивана Великого и тайными, одному ему известными тропками через Тайницкий сад добраться до Спасской башни. А там уж с охраной ворот договориться как получится. Если же не получится, то оставить Бурку в Кремле, а самому вернуться в плотоядный сад, отыскать заветный люк и знакомым подземным ходом пройти под кремлевской стеной. В прошлый раз выход из тоннеля завалило взрывами мин, но сейчас то место вроде как расчистили весты, ремонтирующие Форт. Нашли они ход или нет — вопрос, но попытаться можно…
Однако добраться до ворот без дальнейших приключений не получилось.
Из-за колокольни со стороны Ивановской площади послышался еле слышный перестук фенакодусовых когтей по деревянной мостовой. Судя по звуку, ехали трое-четверо всадников. И быть это мог только стрелецкий патруль, который вполне закономерно поинтересуется, какого ляда дружинник в полной воинской сброе и с переметными сумами у седла делает посреди ночи на улице.
Данила аж скрипнул зубами от досады. Единственное открытое место на его маршруте преодолеть не удалось. Надо же было патрульным именно в это время и именно здесь проехаться! Но судьба есть судьба. Данила слегка натянул поводья, и фенакодус послушно перешел с рыси на шаг. Еще не хватало, чтобы подумали, будто дружинник от стрельцов бегать вздумал.
Не сказать чтобы Данила недолюбливал воинов из Стрелецкого приказа. Люди то были достойные без сомнения. Регулярно, изо дня в день нести охрану кремлевских стен по графику «через день на ремень», то не каждому дано. Труд монотонный, но ответственный донельзя. Всего Стрелецкий приказ насчитывал пятьсот человек, которые делились на десятки. В десяток входили начальники Башен и девять их помощников, основной задачей которых были охрана стен, Башен и ворот Кремля. Гарнизон охраняемой Башни включал в себя пять человек, еще пятеро дефилировали туда-сюда вдоль зубцов стены по правую руку от Башни. Итого на двадцать кремлевских Башен приходилось двести человек за смену. Смен всего две, в которых задействовано четыре сотни человек. Еще сотня — резерв на случай болезни стрельцов, естественной убыли личного состава вследствие штурмов и так далее. Также функцией резерва являлось патрулирование улиц самого Кремля.
Естественно, что стрельцы меж собой ворчали, мол, мы как заведенные каждый день со стен на улицы и обратно, а дружина только в тренировочном зале Арсенала мечами друг с дружкой машется себе в удовольствие да за ворота на прогулки катается. Дружинники же подшучивали над стрельцами, мол, работенка у мужиков «не бей лежачего». Стой себе на стене, в носу ковыряй, вдаль смотри, наслаждайся пейзажем. Вот мы, настоящее войско Кремля, в любом бою первые, и только на нас вся надежда. В общем, извечная «любовь» представителей разных силовых структур друг к другу, мол, мы — это да! А вы так, погулять вышли.
И сейчас Данила усиленно прикидывал, что бы такое сказать «друзьям»-стрельцам, чтоб отстали побыстрее. Только вряд ли они отвяжутся. «Башенники» и «стеношники» народ вредный до безобразия, особенно когда не на объекте, а в патруле. Тут им лучше в неурочное время вообще на глаза не попадаться…
На открытое место выехали три конных силуэта, в поводу у самого рослого — один оседланный фенакодус без всадника. Только вот странно, что не стрелецкие шапки на патрульных, а островерхие шлем-каски, которые могут быть только…
— Далече собрался, Данила?
— Уффф… — выдохнул дружинник, узнав голос. — Чтоб вам всем икалось до Иванова дня.
— Не признал, что ль? — усмехнулся рваной щекой Никита, въезжая в полосу света, падающую от ближайшего фонаря. — А это что за жук-медведь с тобой? Не тот ли, которому ты трендюлей выписал, из-за чего тебя чуть в сенатские подвалы не упекли?
Данила отметил краем глаза, как начали раздуваться от гнева щеки Орясы, и усмехнулся про себя. Против Никиты в полной сброе Федька со своей шалапугой все равно что щенок против матерого волкодава. Темный переулок — это тебе не площадь перед Кавалерийским корпусом, где все на виду. Случись чего, ночь все спишет…
Похоже, это осознал и Оряса. Глянул на Никиту, на Тимоху, сидящего рядом на фенакодусе, — и вдруг яриться на диво быстро перестал, сдулся и сделал вид, что сказанное вообще к нему не относится. Да и Тимоха внезапно ни с того ни с сего потемнел лицом, на Орясу гневно глянул, явно хотел сказать что-то, но смолчал, пересилив себя. В другое время Данила, может, и заинтересовался бы — похоже, знают друг друга дружинник и его новоиспеченный ученик, и второй явно Тимоху если не побаивается, то стесняется, что ли… что, впрочем, не помешало ему возглавить шайку опричников, пытавшихся отжать у дружины Кавалерийский корпус. Но сейчас явно не до выяснения отношений, дело делать надо.
— Вас-то сюда каким ветром занесло? — вместо ответа поинтересовался Данила.
— Да вот, решили фенакодусов размять, — с невинным видом ответил Тимоха.
— Угу, в полной сброе оно в самый раз, — кивнул Данила.
— Через три минуты этим маршрутом проедет стрелецкий разъезд, — проговорил так и не выехавший на свет третий силуэт голосом Степана. — Потому, если ты к Спасским воротам решил проехаться, хорош трепаться и поехали.
Поняв, что разъяснений он не дождется, Данила кивнул и тронул поводья Бурки. Лишь проезжая Ивановскую площадь, поинтересовался:
— А зачем заводного фенакодуса взяли?
— Думали, ты пешком двинешь через Тайницкий сад и наружу. Только верхом оно быстрее получится.
С таким доводом трудно было не согласиться. Интересно только, откуда они про подземный ход узнали? Но решение загадок лучше до поры отложить, пока есть дела поважнее.
— Ну а коль ты верхом…
На скаку Степан бросил повод заводного фенакодуса Орясе. Тот поймал ловко, словно ждал. И с не меньшей сноровкой для такого грузного тела взлетел в седло. Данила усмехнулся одобрительно. Дружиннику за такой прыжок Мастер конного боя выдал бы на орехи по полной программе. Но для бывшего Пахаря у Орясы весьма неплохо получилось с фенакодусом управиться, видно, что парень не одного тура довел до нервного срыва, тренируя навыки верховой езды.
Верхами оно действительно получилось быстрее. Не прошло и двух минут, как кавалькада уже почти доехала до Спасских ворот. Данила по пути прикидывал: даже если отец Филарет все рассказал Степану, и тот в курсе задумки Духовного Наставника, все равно слова дружинного десятника будет маловато, чтобы стрельцы выпустили такую толпу из Кремля. У одного Данилы был шанс попытаться уболтать сторожей, пусть даже и мизерный — все-таки авторитет у него среди простого народа в Кремле имелся. Но целый отряд вооруженных всадников — это совсем иное…
Впереди показались надвратные фонари Спасской башни, специально прикрепленные так, чтобы свет падал на площадку возле ворот. Для стрельцов с башни, стен и с углового поста за Военной школой любой подъезжающий как на ладони. А сами они в тени, стреляй — не хочу.
— Стоять! Кто такие?
— Ну вот, началось, — пробормотал про себя Данила. Хотя иначе и быть не могло…
— Свои, — отозвался Степан.
— Свои в такое время дома спят, десятые сны смотрят. Кто такие, спрашиваю?
Голос был грубый, хриплый, что называется «с трещинкой». Но тот, что перебил его, был еще паскудней.
— Преступники это, служивый. Слово и дело!
«Слово и дело» — присказка старинная и страшная. Говорят, пятьсот лет назад такое выкрикивали княжьи люди, обнаружившие государственного преступника или несчастного, кто им таковым показался. После чего человека можно было считать мертвецом — из следственных подвалов мало кто возвращался. Потом, после смерти тогдашнего князя, говорят, одумались, но через триста лет все повторилось. Снова по всей Руси убивали людей сотнями — за слово, за взгляд, который кому-то не понравился, и этот «кто-то» взял да донес. Тогда говорили: «Лес рубят — щепки летят». Этого Данила понять не мог, как ни силился. Судя по тому, что рассказывал отец Филарет, свой народ тогдашний князь вырубал под корень, а попадали под топор истинные враги или нет — неизвестно. Страшной сказкой казались такие истории. Но вот сейчас, похоже, все повторяется.
— Слово и дело!
Краем глаза Данила увидел, как в окнах Военной школы блеснули несколько автоматных стволов. Значит, засада. Значит, знали все опричники и просто ждали, когда дружинники сами заедут в расставленные сети. Теперь всё. Стоит подьячему своим мерзким голосом произнести единое слово — и поляжет весь дружинный отряд, словно молодая трава под кислотным дождем.
— Ну что ж, арестуй меня, подьячий, — неожиданно веселым голосом громко сказал Степан. — Только сначала подойди, покажу чего.
— Все, что ты можешь показать, я в подвале Тайного приказа посмотрю, — вновь раздался голос из-за угла Школы. Видать, Савелий прятался за мешками с песком, на которых были установлены два стеношных стреломета, угрожающе направленных на дружинников. — Взять их!
— А вот это ты погоди, подьячий, — прозвучал в темноте тот самый голос «с трещинкой». — Ты в Сенате распоряжайся, ежели Тайный дьяк позволит. А в своем карауле я командую.
На свет из темноты вышел невысокий мужик в длинном, ниже колен тегиляе, усиленном квадратиками стальных пластин. Не кольчуга, конечно, одежка стрелецкая, но метательное копье нео на излете удержит. Другое дело, что обезьяны тоже не дураки и копья свои швыряют во время штурма, подобравшись поближе к стенам… Еще на стрельце была плотная шапка с опушкой, рукавицы, как и тегиляй, усиленные железом, и толстые сапоги. Из оружия — кривая сабля на поясе и длинноствольный пистоль за поясом. В руке стрелец держал бердыш — насаженный на длинное древко боевой топор с лезвием, искривленным полумесяцем. В умелых руках оружие страшное. Особенно при обороне удобно таким и рубить, и колоть лезущих на стены нео. А при случае использовать специальную выемку на обухе в качестве упора для фузеи или пистоля.
На шапке стрельца красовался вышитый знак — островерхая башня. Значит, сам начальник Спасского караула.
— Степан, ты, што ль? — спросил стрелец, прищуриваясь, словно из пищали целился.
— Я.
Десятник поднял стальную полумаску, защищавшую глаза и нос на манер забрала.
— А чего ночью-то шастаете? Случилось чего?
— Случилось, — сказал Степан, осторожно доставая из кармана кожаных штанов свернутую в трубочку бумагу. — Держи.
Начальник караула Спасской башни принял свиток, развернул…
Из-за мешков вышел подьячий. Даже при скудном свете фонарей было видно, что лицо его бледно, словно вылепленная из мякиша маска, которую слегка перекосило от ярости.
— От преступников бумаги принимаешь? — прошипел он в лицо стрельцу. — Правосудию препятствуешь? Недолго же тебе осталось ходить в начальниках…
— Да ну? — поднял густые брови стрелец. — Ты, подьячий, то ли белены обкушался, то ли рехнулся вконец. Это видел?
Со своего места Данила видел, как стрелец ткнул прямо в нос Савелию лист, с которого на нитке свисала большая блямба из красного сургуча. При виде этой блямбы подьячего перекосило сильнее, отчего он стал похож на морока, что шляются возле Полей Смерти в надежде поживиться свежим мясом.
— Пропуск… В любое время впускать и выпускать через любые ворота Кремля… И княжья печать… Откуда? — выдавил он наконец. — Не подделка ли?
— Слушай, подьячий, иди уже, да? — скривился начальник караула, словно случилось ему только что хлебнуть прокисшего квасу. — Я, конечно, понимаю, должность у тебя важная. Но, по-моему, лучше бы ты, как твой батька Незван, ветеринаром стал, туров за яйца щупал. Толку, думаю, поболее было бы — хоть туры б довольные ходили.
Расхохотались все. Дружинники, сидящие в седлах, невидимые в ночи стрельцы на стенах, опричники, наконец показавшиеся слева в окнах Военной школы. Даже Бурка Данилы тихонько заржал, обнажив жутковатые с виду зубищи.
Савелий сжал кулаки в бессильной злобе, скрипнул зубами, аж до Данилы донеслось, развернулся и, не глядя ни на кого, пошел прочь.
«С такого скрипа можно вообще без последних жевалок остаться», — усмехнулся про себя дружинник, вспомнив подгнившую пасть подьячего. Вот ведь, действительно, жил бы себе человек спокойно и правильно, за турами ходил, как отец его. Пользу приносил и животине, и людям, имея от каждого из кремлевских почет и уважение. А сейчас бредет от Спасской башни, словно крысособака побитая, и его же опричники смеются ему в спину. Странно. Неужели есть в этом удовольствие какое, чтоб людей ловить, в кандалы заковывать, суд над ними чинить? Отец Филарет сказывал, мол, не судите, да не судимы будете. И вот, пожалуйста, идет себе человек, решивший, что он судить других вправе, а внутри него злоба клокочет и пожирает его, словно смертельная опухоль. Что, в общем-то, неудивительно. Сам себя приговорил подьячий к наказанию, выбрав свой путь. И нет страшнее приговора…
— Ушли — да и хрен с ними, — сказал стрелец, когда Савелий скрылся за углом Военной школы, а из окон, отсмеявшись, словно ночные тени исчезли опричники. — Не по нраву мне эти нововведения. Как бы беды не вышло. Парнишку вот из Семинарии заарестовали сегодня, сам видел. Не к добру…
— Нам бы за ворота, — мягко перебил начальника караула Степан.
— Да, конечно, ясное дело, — спохватился стрелец. И громогласно скомандовал в темноту: — Яшка, Иван, куб отодвигайте. Петька, у ворот снаружи чисто?
— Чисто, — раздался слегка приглушенный расстоянием голос. — Нео поди заняты, вшей друг у дружки на ужин выискивают.
— Тогда отпирай ворота.
Двое стрельцов, появившиеся из темноты, словно привидения, сноровисто откатили вбок по специально проложенным рельсам огромный стальной куб. Такие громоздкие конструкции уже много лет подпирали все ворота Кремля изнутри на случай, если нео вдруг изобретут таран или науськают какого-нибудь био попробовать тяжеленные створки на крепость.
Тихонько загудели невидимые механизмы. Спасские ворота неторопливо раскрылись, ровно настолько, чтобы между створками мог проехать один всадник.
— Ну что, поехали, — сказал Степан, опуская забрало шлем-каски.
— Мы — да, ты нет, — сказал Данила.
— Не понял.
Степан натянул поводья взявшего было с места фенакодуса, отчего зверюга недовольно всхрапнула.
— Я уеду; ты уедешь. А кто дядьке Еремею помогать станет? Кто Тимохиным ровесникам, недавно Посвящение прошедшим, воинскую науку шлифовать станет? Кто придержит горячие головы, мудрым советом от копий да дубин нео убережет? Ветеранов-то в Кремле почти не осталось…
— А что, мои ровесники, ёшкина кошка, не такие же дружинники, как остальные? — заворчал было Тимоха, но десятник осадил его одним движением руки.
— Твоя правда, Данила, — сказал Степан. — Мне когда отец Филарет княжий пропуск давал, сказал то же самое. Признаюсь, ослушаться я хотел, с вами поехать. Но коль вы в один голос одно и то же говорите, так и быть, останусь. Да и за подьячим присмотреть надо, а то, я смотрю, больно резво он взялся свои новые обязанности выполнять.
— До встречи, друже. Удачи, — произнес Данила, пожимая руку старого друга.
— До встречи, Степан, — криво улыбнулся Никита, очень постаравшись придать изуродованному лицу соответствующее моменту выражение.
— До встречи, десятник! — весело бросил Тимоха. Лицо парня с едва пробившимися усами лучилось от счастья — еще бы, второй дальний поход за стены Кремля, это вам не хухры-мухры! Будет о чем девкам рассказать.
— До встречи, братья, — тихо проговорил Степан. — Удачно вам добраться до МКАДа.
И, развернув фенакодуса, легким движением коленей послал боевого мутанта в обратный путь, туда, где гигантской перевернутой чашей маячил силуэт Царь-колокола.
— До чего добраться? — переспросил Тимоха. Но Данила не ответил, лишь развернул Бурку и направил его в ворота.
«Степан знает о проекте отца Филарета. И княжий пропуск старик доверил ему, не мне. Хотя понятно, почему не мне. Подозревал, что Савелий все-таки попытается меня остановить, и просчитал все на два хода вперед. Но почему ночью, тайно? Неужто вправду пропуск поддельный?»
Вопросов было много, гораздо больше, чем ответов. Но сейчас те безответные вопросы остались позади, за старинными зубчатыми стенами Кремля. Впереди же лежал путь в неизвестность, к разгадке тайны МКАД, в которой видел будущее жителей Кремля отец Филарет.

Фыф

Луч восходящего солнца все-таки пробился сквозь плотные заросли вьюна и коснулся единственного века на лбу спящего мутанта. Тот недовольно заворчал во сне и попытался перевернуться на другой бок. Попытка почти увенчалась успехом, но что-то твердое больно впилось в бок.
Глазные щупальца, безвольно свисающие книзу из слепых глазниц, рефлекторно дернулись. Одно из них довольно чувствительно хлопнуло по щеке — и спящий окончательно проснулся.
— Твою мать! — с чувством произнес Фыф, вытаскивая из-под себя раритет — пустую стеклянную бутылку с выцветшей, пожелтевшей от времени этикеткой, на которой еще можно было разобрать буквы «Водка пшеничная».
— Офигенное, твою мать, утро! — добавил шам, взял бутылку за горлышко, но тут же передумал швырять ее об стену, как планировал только что. Как-никак, антиквариат, а чудом сохранившиеся предметы старины шам уважал. К спиртному Фыф всегда был неравнодушен, а вот страсть ко всякому древнему старью обнаружилась у него недавно, как и удивительная способность управлять ростом растений. Вот, например, из побегов вьюна всего за четыре часа занавески на окне вырастил, чтоб свет в глаза по утрам не бил. Правда, Настя говорит, что пьянство, собирательство древностей и увлечение ботаникой случаются исключительно от безделья. Но на то ж она и баба, чтоб ворчать и мужику почем зря мозги пылесосить. Функция у них такая, природой заложенная вместе с инстинктом детишек рожать и сиськами их кормить, причем даже если те детишки уже давно выросли и нуждаются не в грудном молоке, а в опохмелке по утрам после бурно проведенной ночи.
Ворча и потирая отдавленный бок, Фыф слез с жестких стальных нар, оставшихся в Бутырском замке с незапамятных времен. Мрачное место, честно говоря, этот замок. Длинные коридоры, темные, сырые камеры, из которых за столько лет так до конца и не выветрились как въевшийся в стены запах человеческого пота, так и тягостные эманации тоски тех людей, что годами сидели в этих камерах. Не захочешь — запьешь с горя. Тем более что спиртного было в избытке…
После того как Снайпер отдал замок своим друзьям-нео, Ррау и Гроку, два клана нео — Рарги и Крагги — объединились в один. Новый клан назвали Раррами. Правда, Ррау сразу же ушел вместе со своей потерявшей разум сестрой на поиски лекарства для нее. Потому главой клана стал Грок, весьма добродушный для нео обезьян, правда порой подверженный вспышкам неконтролируемого гнева. Например, он здорово взбесился, когда значительная часть клана, несогласная с тем, что с людьми можно дружить и прокручивать общие дела, откололась и потащилась куда-то в направлении Кремля. Не исключено, что на очередной штурм, о чем много гундосил заводила-раскольник, раздобывший себе где-то вместо шлема пустой череп «Раптора».
Грок поорал-поорал, побил себя в грудь кулачищем, посмотрел в преданные глаза притихшей от страха оставшейся части электората, плюнул в сердцах и, завернувшись в старинную плащ-накидку, с горя завалился спать прямо на земле.
В общем, замок превратился в обезьяний лагерь. Жрать кормовых Фыф запретил строго-настрого — как-никак, с их помощью они отстояли Бутырку от нашествия руконогов. Потому нео охотились в развалинах на хоммутов, рукокрылов и лысых ежей, коих возле замка водилось во множестве. Отоспавшийся Грок упросил Фыфа и Настю остаться в замке хотя бы на несколько дней, обещая обильную кормежку и самые лучшие камеры для полноценного отдыха. Не без корыстного интереса, конечно. Похоже, Грок опасался, что раскольники вернутся с подкреплением. Как-никак, Бутырка не Кремль, и взять ее будет значительно проще. И про способности Насти, и про то, как шам один силой мысли управлял двумя десятками кормовых в бою с руконогами, обезьяний вожак как-то прознал, проникся и решил по возможности подольше удержать таких славных бойцов в замке. Так, чисто на всякий случай.
Настя с Фыфом особо и не противились. По большому счету, изгнанникам своих народов идти было особо и некуда. А тут почет, уважение (неважно, что от обезьян, все равно греет душу) и жратва от пуза. Что еще нужно? Вот только скучно…
Настя-то нашла себе занятие. На заднем дворе тюремного замка оборудовала нечто вроде полигона и целыми днями упражнялась в метании копий, заточек, камней, дротиков. Пращу себе сделала, копьеметалку соорудила. На вопрос «на фига оно тебе надо?» пояснила, что времена нынче тяжелые, патронов нет, а когда есть, то они быстро кончаются, потому надо совершенствовать первобытные навыки. Фыф проворчал, что при ее уже имеющихся талантах подобная тяга к самосовершенствованию проявляется исключительно от безделья. Что, кстати, вредная кио незамедлительно ему вернула, увидев шевелящиеся занавески на окнах шамьей камеры. Н-да…
Метать железные палки в соломенные чучела Фыфу было неинтересно. У Насти это всяко лучше получалось, а ударить глазными щупальцами в грязь перед кио не хотелось. К тому же если надо кого замочить, то сделать это можно и без грубой силы, просто и элегантно. Есть способы…
Но мочить было некого. И делать — нечего. Дисциплинированные нео исправно несли караул на стенах, днем и ночью ревя с башен и стен свое «Не надоело?». Кормежка была однообразной (мясо с мясом и мясо на десерт плюс два раза раз в неделю какие-то горькие корешки, чтоб зубы от цинги не выпадали), но сытной. Спи сколько хочешь, делай что хочешь, только из замка не уходи, пожалуйста, дорогой, Грок сильно обидится. Так вежливо пояснили Фыфу часовые у ворот, когда он вознамерился прогуляться в окрестностях замка. Можно было, конечно, тем часовым ментально мозги запудрить, но Фыф не стал этого делать. Если живешь на всем готовом в доме отдыха, зачем прессовать обслуживающий персонал, который искренне заботится о том, чтобы тебе было хорошо?
В общем, со скуки принялся Фыф обследовать стены и подвалы замка. Конечно, не обстукивать старинную кладку, а просто мысленно сканировать, сидя на месте в позе древнего буддистского монаха. Например, недавно таким макаром шам древний клад с золотом и кремневыми ружьями отыскал. Все на пользу пошло. Данила с подачи Снайпера золото на какой-то рынок отвез, где обменял его на пушки для Кремля и мечи со стрелами для бутырских нео. Два дня назад заехал на обратном пути, завез обещанное оружие. Так что теперь обезьяны гордо шастали по стенам, вооруженные до зубов, с кремневыми ружьями на плечах и с мечами у пояса, все как у людей. Некоторые под такое дело даже нечто вроде штанов себе скроили и напялили, прикрыв волосатые задницы. Явно косили под Грока, который теперь кроме как в хэбэ и с пулеметом на плече перед подчиненными не появлялся. Нео завистливо шептались, что вожак прибарахлился козырными шмотками и оружием где-то на северо-западных складах, мол, вот бы и нам… Правда, Грок утверждал, что мечтать не вредно и что там, где он все это взял, больше нету и не будет. Но подчиненные верили слабо…
А Фыф между тем методично сканировал замок на предмет отыскания всяких интересностей. Работа, кстати, не из легких. Стены-то старинной кладки, когда кирпича не жалели, клали от души. Правда, такого изобилия, как в первый раз, не попадалось. Небольшой тайник с екатерининскими деньгами в стене обнаружился. Правда, схрон оказался не с золотом, а с бумажными купюрами, покрытыми толстым слоем плесени. То, что это бывшие деньги, удалось понять, лишь просмотрев все заплесневелые слои до самой середины. Но свернутые в плотный рулон уцелевшие банкноты все равно ни на что не годились. Гнилые по краям, трухлявые в середине, ткни — и развалятся в мокрую пыль. Фыф даже вскрывать тайник не стал.
Зато с удовольствием вскрыл второй, в полу первого этажа.
Бес его знает, кто сидел в том помещении — то ли охрана тюрьмы, то ли особо привилегированные заключенные, но из-под тяжелой, плотно подогнанной крышки мини-погреба, искусно замаскированного кафельной плиткой, Фыф извлек четыре ящика водки. Сами ящики, понятно, давно превратились в кучу трухи, но стеклянные, плотно закупоренные бутылки, разлитые в далеком двадцатом веке, сохранились идеально. Странно, что тайник так и не тронули до самой Последней войны. Правда, вполне может быть, что старый персонал уволили или посадили за что-нибудь еще при Советском Союзе, а новый просто не знал про секрет.
— Водку явно не ключница делала, — удовлетворенно произнес шам, прямо на месте опорожнив старинную пол-литру.
Спиртное шамы всегда уважали. У себя на Острове частенько гнали самогон, усиливающий ментальные способности чуть ли не вдвое. Но на этом волшебные свойства алкоголя заканчивались, а вот последствия заквасов были самими что ни на есть человеческими. И череп ломило по утрам, и сушняк присутствовал, и со страшной силой тянуло на опохмел… Но разве могут такие мелочи испугать настоящего воина?
— Искусство требует жертв! — решительно произнес Фыф, швырнув в угол стеклянный раритет, после чего перетащил все бутылки в свою камеру на втором этаже. Что, кстати, Настя решительно не одобрила, после того как увидала шама на следующий день с жесточайшего бодуна.
— Ты это чего? — опешила кио, увидев набрякшие мешки под глазными щупальцами и мутный взгляд мутанта.
— Бдил, — коротко отбрехался шам. Но, подумав, добавил с усилием: — За кормовыми.
— Вижу, — задумчиво протянула Настя. — И, похоже, перебдел. Или недобдел. Кстати, сейчас надо бы тебе бднуть сто грамм, чтоб в себя прийти, и на будущее заканчивать с эдакими ночными бдениями.
— Поучи меня, женщина, — проворчал шам, про себя отметив, что кио его хамство понравилось. Аж щеки порозовели от удовольствия. Странно. Похоже, Насте понравилась идея считать себя не боевой машиной, а обычной бабой, которая — ну подумаешь! — всего-то и отличается от хомо улучшенной реакцией, танталовым скелетом и двумя милыми способностями: протыкать чужие организмы штыками, спрятанными в предплечьях, либо поджаривать их огненной струей, изрыгаемой из милого ротика с пухлыми губами. Называется, выбирайте из двух зол меньшее. М-да…
— И поучу, если это для твоей же пользы, — неожиданно мягко произнесла кио.
Фыф задумчиво посмотрел на нее.
— Насть, а ты коня, то есть фенакодуса на скаку остановить сможешь?
Кио пожала плечами, не подозревая подвоха.
— Да не вопрос. Ладонью в ноздри и…
— Я понял. А в горящую избу войдешь?
— Понятно, — проворчала Настя. — Тоже скачал с «ОКНа» старинный фольклор? Кстати, «и шаму башку оторвет» вместо избы к сегодняшнему моменту лучше подходит. Пожалей себя, алкаш несчастный, от тебя ж перегаром несет, хоть закусывай.
И ушла на полигон метать свои железяки. А Фыф пошел за новой бутылкой. Надо ж, в конце концов, настоящему воину расслабиться хоть когда-нибудь…
Но сегодняшнее пробуждение было по-настоящему хреновым. Болело все тело, словно по нему толпа нео дубинами молотила. Даже глазные щупальца ныли и тянули голову книзу.
Фыф доплелся до окна, отодвинул живые шторы, глотнул свежего воздуха, поймал руками вдруг поплывший в сторону подоконник… и понял, что все, пора завязывать. Бросив напоследок тоскливый взгляд на полтора десятка полных бутылок, выстроившихся в ряд под стальными нарами, шам покинул свою камеру и, пошатываясь, спустился в тюремный двор.
Пара вооруженных нео, проходящих мимо, посмотрели на маленького шама с искренним сочувствием. Новые люди тоже могли при случае вылакать неслабое количество бормотухи, которую их племя варило из корней горюн-травы. Правда, Грок строго-настрого запретил подчиненным квасить на посту. А тем, кто не на посту, дозволил принимать внутрь не больше кружки в день для расслабления организма.
— Огненная вода кончилась? — участливо поинтересовался один из нео.
— Здоровье кончилось, — честно признался Фыф.
— Это плохо, — покачал головой второй «новый». — Здоровье пропьешь — удачу пропьешь.
И оба пошли дальше, беседуя о влиянии огненной воды на вкус печени убитого врага.
— Философы, блин, — прошептал Фыф, направляясь к колодцу, вырытому прямо посреди двора.
После ведра ледяной воды, вылитого на лысую голову, стало немного легче. После второго — лучше намного, правда, шам промерз до трясучки.
— В-все, — твердо произнес он, постукивая зубами. — С-слово шама. С с-сегодняшнего дня, даже если с-спир-товой родник найду…
— Трревога! — раздался громовой рев караульного нео с Часовой башни.
— Тррревога!! Тррррревога!!! — эхом разнесся клич по стенам и башням, подхваченный десятком луженых глоток охранников-нео.
И сразу все вокруг Фыфа пришло в движение. Словно из-под земли откуда-то во дворе появилось множество нео. Некоторые деловые, сосредоточенные и при оружии, но большинство с бестолково вылупленными глазами — кто спросонья, кто просто от неожиданности.
Правда, сосредоточенные довольно быстро навели порядок ревом, пинками и зуботычинами. Глаза инструктируемых подобным образом сородичей сразу же приняли осмысленное выражение. Потирая ушибленные места, они вихрем помчались выполнять указания десятников Грока. То, что деловые нео есть не кто иные, как младшие начальники лохматого воинства, Фыф узнал незамедлительно.
— Десятники!!! — проревел Грок, появившись из главного тюремного корпуса, естественно, во всей красе — при полной форме одежды и пулемете ДШК образца тысяча девятьсот тридцать восьмого года, болтающемся за спиной на брезентовом ремне стволом вниз, словно обычный автомат. — Перррвый, вторрой и трретий десяток на восточную стену, четверртый и пятый — на южную! Шестой в резеррве, ждать команды! Ясно?
— Так точно! — проревели сосредоточенные, и Фыф подивился от души. Оказывается, пока шам был в запое, простоватый с виду Грок сумел наладить среди младшего командного состава вполне воинскую дисциплину. А что рядовые первые тридцать секунд с бешеными глазами навыкате носились, так это нормально. Они почти во всех армиях мира так носятся по сигналу реальной боевой тревоги.
Внезапно суровый взгляд Грока пересекся с мутноватым шама.
— Фыф! — рявкнул лохматый вожак нового клана. — Своими коррмовыми командовать сможешь?
Вопрос был, что называется, по существу. Потому как если «не можешь», то габаритным сумоистам кирдык по-любому. Не неизвестные враги сожрут в случае удачного штурма, так защитники Бутырки схомячат на раз-два-три — тем более что это их законная, специально выращенная пища. К тому же не оправдавший надежд шам тоже может запросто стать десертом вместе с аппетитной Настей — против семидесяти нео никакие суперспособности не помогут.
В общем, Фыф кивнул, особо не раздумывая, — выбора все равно не было.
— Тогда отпррравляй их на стены, порровну на восточную и южную! Пусть готовят копья и камни! — бросил Грок через плечо уже на бегу. Как и подобало истинному вождю, лохматый пулеметчик уже бежал к лестницам-всходам, ведущим на стену.
— А что случилось-то? — запоздало крикнул ему в спину Фыф. Но Гроку уже было не до него — громадными прыжками вождь несся по лестнице на стену. Правда, ответ на свой вопрос Фыф получил.
— Крарги у стен, — проревел ему чуть не на ухо пробегавший мимо десятник.
— Крарги? — пробормотал Фыф, пытаясь вспомнить, что ему известно о клановой специфике обезьяноподобных человекообразных, обитающих в пределах Садового кольца. Так, Рренгу, предводителю Раргов, в честном поединке снес башку Ррау. А Крагга, предводителя одноименного клана, пристрелил Снайпер, как гласит местная легенда, послав пулю через какое-то полумифическое Зеркало Миров.
После этих двух знаменательных событий два осиротевших клана объединились под предводительством Грока. Новый клан получил название Рарры, что на языке нео означает «непобедимые». А Крарги… судя по названию, скорее всего это те самые раскольники, не согласившиеся вступить в новый клан. Наверняка их вожак с черепом «Раптора» на башке вообразил себя вождем нового клана и для начала придумал название, общее для обоих старых кланов, а также решил захватить удобную базу, которая, кстати, совсем недавно полностью принадлежала Раргам.
Фыф не ошибся. Даже в своем разобранном состоянии ему не составило труда с середины площади ментально посмотреть прямо через стены Бутырки на то, что творилось снаружи.
А творилось там следующее.
Возле восточной стены тюремного замка колыхалась толпа нео, с виду абсолютно неотличимых от тех, что сейчас бежали на стены. Разве что оружие поплоше — традиционные дубины, копья и луки против мечей, десятка кремневых ружей, пулемета Грока и пары автоматов, прихваченных с БТРа северо-западных маркитантов. Сам БТР тогда Данила с Шерстяным отогнали в Кремль, и сейчас Фыф явственно слышал очень четкую мысль, несущуюся из головы Грока: «Почему я тогда так легко расстался с бронемашиной? Как бы она сейчас пригодилась!»
«Ясно дело, почему расстался, — про себя хмыкнул Фыф. — Это ты сейчас освоился, а тогда еще все под вопросом было, кому в вожаках ходить, тебе или Ррау. К тому же Снайпер точно не оставил бы лохматым такой козырь, как БТР, набитый оружием и боеприпасами».
Но сейчас дела давно минувших дней отошли на десятый план. А на первом — вот оно, полюбуйтесь — оказалась толпа агрессивно настроенных нео под предводительством очередного обезьяна со стальным черепом на башке. Можно было предположить, что предыдущему хозяину столь экзотического шлема крупно не повезло. В лобовой части черепа зияла дыра, которая обычно образуется при попадании в легкобронированную цель крупнокалиберной бронебойной пули с вольфрамовым сердечником.
Впрочем, нынешнего владельца черепа не смущала ни дыра, ни толстый слой запекшейся крови, которым был измазан низ «шлема». Скорее всего, новый вожак нео специально не смыл бурую корку, чтоб жути нагнать как на противника, так и на подчиненных.
То, что вожак свежеиспеченный и самозваный, Фыф понял сразу. Мозг нео немного примитивнее человеческого и словно создан для того, чтобы читать мысли в лохматой башке словно в раскрытой книге.
«Забавно, — снова хмыкнул Фыф. — Ззарги, Рарги и Крагги, не вставшие под руку Грока, объединились и поперли на Кремль, ослабленный предыдущими штурмами и уходом части дружины. Почти достигли успеха, но в эндшпиле получили по ушам. Экстренно свалили, однако, одумавшись, решили попробовать взять приз поменьше, у которого охрана послабже. Этот же, с черепом, сто процентов из Раргов. Вспомнил о родовом замке своего племени, воодушевил побитых нео и потащил их за собой. А ведь у них есть все шансы. Худо-бедно в этой толпе голов семьсот наберется. Нас же вдесятеро меньше…»
— Грок, ты можешь уйти! И свой сброд забрать! Тогда мы не убьем никого и не съедим никого. Если не уйдешь, крепость возьмем, убьем всех и съедим всех!
Голос вожака осаждающих был глухим, угрожающим, с перекатами. Вероятно, шлем давал такой эффект, словно лохматый орал в кувшин с отбитым донышком. Понятно почему косматые кандидаты в Черные Властелины таскают на башке эту тяжеленную покоцанную хрень. Внешний эффект плюс звуковой равно почти живое божество в глазах примитивных нео.
Однако на Грока, видавшего чудеса и покруче, рев вожака Краргов особого впечатления не произвел.
— Не подавишься? — поинтересовался он со стены, недвусмысленно качнув стволом ДШК.
Вождь Краргов расхохотался зычно, раскатисто, благо акустика «шлема» позволяла.
— В твоем огненном ружье почти нет железных стрел. У твоего сброда ружья слабее и их мало. А мои воины уже строят лестницы и машину, которая за одну ночь превратит замок в большой костер. Сдавайся, Грок, или я с восходом солнца съем твою хорошо прожаренную печень!
Фыф напряг внутреннее зрение. Действительно, позади толпы человекообразных несколько шустрых нео сколачивали штурмовые лестницы, а пяток волосатых плотников довольно ловко собирали примитивный требучет, напоминающий колодезный журавль. Принцип действия осадной машины прост и безыскусен. Десяток нео, стоя спиной к замку, одновременно дергают за веревки, привязанные к одному концу длинной жерди. «Журавль» срабатывает, и большая праща, привязанная к другому концу жерди, силой инерции мечет через стену Бутырки сосуды с горючей смесью. Десяток на скорую руку слепленных горшков уже стоял неподалеку от места стройки. Что в них — вопрос, но ясно одно: вряд ли для устрашения осажденных понаставили их нео.
Видно, что обезьяны где-то подковались в осадном деле. И хотя вряд ли от нескольких сосудов с горючкой их довольно обширный замок станет «большим костром», но все равно приятного мало. Нео могут полезть на стены в любой момент, а это значит, что небольшому гарнизону крепости придется быть постоянно наготове. К тому же еды в крепости кот наплакал. Лохматый гарнизон Бутырки привык каждый день ходить на охоту за стены, запасов нео не делали, да и не умели, наверно… И еще в одном прав железноголовый вожак: патронов у Грока всего-навсего одна лента… Почему не взял больше с БТРа? Непонятно. Может, думал, что не пригодится, что один вид жутковатого пулемета заставит потенциальных врагов улепетывать, сверкая пятками…
Короче, так или иначе, угрозы вожака Краргов имели под собой почву. Фыф прикинул: день осады — и гарнизон Грока начнет жрать кормовых, аппетит у нео всегда отменный. На второй день осажденные схомячат наименее ценных членов экипажа. Не факт, что в их число попадет шам, которого пока что лохматые немного побаивались. Но ведь может статься, что настанет и третий день осады…
Внезапно Фыф увидел, как из-за широких спин осаждающих высунулся нео — лысоватый, довольно тощий по сравнению с соплеменниками. В лапах плешивый обезьян держал натянутый лук — оружие, которым габаритные Новые люди пользовались довольно редко, предпочитая тяжелые дубины и длинные копья.
Фыф ясно видел: тощий целился прямо в сердце Грока. И закричать, предупредить времени не было — лучник уже разжал пальцы, и тетива соскользнула с желтоватых когтей…
Сородичей Фыфа иногда называют Повелителями Туманов. Действительно, младшие шамы способны мгновенно испарить утреннюю росу, выпавшую на траву, либо несколько луж, образовавшихся после дождя, и создать из пара кратковременную туманную завесу. Средний шам, обладающий двумя глазами, способен на большее. Он может, выгнав влагу из травы, сырой земли и деревьев, повесить туман, способный скрыть целое войско. Про способности старшего шама никто ничего толком не знал, даже его соплеменники. Но поговаривали, что трехглазый может запросто испарить целое озеро, перенести образовавшийся туман в другое место и там, вновь превратив туман в воду, смыть гигантской волной целую армию. Фыф подобные байки считал брехней, но при этом не сомневался, что вождь его племени способен очень на многое…
Сам Фыф был младшим шамом, адекватно оценивающим свои способности и знающим, что чудес не бывает. Но сейчас стрела летела прямо в сердце Гроку, а это значило только одно. Через несколько минут после того, как вождь осажденных упадет на землю бездыханным, никто не поднимет его пулемет и не займет его место. И не потому, что остальные нео не умели пользоваться оружием хомо. Просто смерть вождя — это всегда шок, пусть даже кратковременный… дающий вполне достаточно времени осаждающим для того, чтобы ринуться на стены и сбросить с них редкую цепочку защитников замка.
Фыф не мог отклонить полет стрелы. Он ничего не мог сделать, только смотреть на тяжелый наконечник грубой ковки, рассекающий упругий воздух, на тростниковое древко и на примотанное к нему сухожилиями оперение из вороньих перьев. Возможно, средний шам мог попытаться, но не он, не Фыф, которому по рождению никогда не суждено достичь второго уровня…
Маленький шам чувствовал, что его трясет, словно в лихорадке… Что из глубин его души поднимается что-то темное, страшное, слишком мощное для того, чтобы его присутствие выдержало неистово колотящееся сердце Фыфа… Время остановило свой бег… Остались только стрела, видимая слишком четко для ментального зрения, и всепоглощающая Сила, растворившая в себе не только Фыфа, но и весь окружающий мир…
Шам пришел в себя от боли в руке… И сразу все встало на свои места. Больше не было ни странного и жуткого видения, ни стрелы, повисшей в воздухе, ни лысого лучника с растерянной мордой — последнее, что промелькнуло в сознании Фыфа перед тем, как все кончилось. Был только внутренний двор старой тюрьмы, по которому все так же носились вооруженные нео, колодец, возле которого безвольным мешком валялся шам, грохот боя, несущийся со стены крепости, и боль в локте, которым Фыф приложился об торчащий из земли обломок кирпича. А еще было очень холодно, несмотря на теплый летний вечер. Холодно изнутри. Причем настолько холодно, что шам понял — еще немного, и от этого холода остановится его сердце, слишком уставшее от непосильной работы.
На его лицо упала тень.
— Хватит валяться. Пей.
Фыф с усилием поднял голову.
Над ним стояла Настя и протягивала ему поллитровку с выцветшей этикеткой, на которой было написано «Водка пшеничная».
— Пей, — повторила кио. — Я была на стене и все видела. Ведь это ты испарил всю воду из древка и перьев, превратив их в труху. Стрела рассыпалась в воздухе. Грок ни черта не понял, что произошло, но сообразил, что его пытались подло грохнуть во время переговоров. И отдал приказ стрелять. Сейчас обезьяны увлеченно мочат друг друга, им пока не до нас, но с минуты на минуту могут понадобиться твои кормовые. Так что пей давай, а то помрешь от перенапряжения. Я кое-что знаю о шамах и до сих пор не пойму, как тебе это удалось.
— Н-не знаю, — выдавил из себя Фыф, косясь на приближающееся горлышко откупоренной бутылки. А ведь он только что дал зарок…
— Не выпьешь — сдохнешь, принципиальный ты наш, — строго проговорила Настя. Сейчас она стояла на одном колене, держа голову шама одной рукой, а второй поднося бутылку к его бледным губам. — Хлебай давай.
И Фыф хлебнул.
Огненная жидкость обожгла горло, почти мгновенно растопила лед внутри тела, ударила в голову.
«А ведь потом опять хреново будет, — с тоской подумал Фыф. И тут же себя одернул: — Ты сначала доживи до этого „потом“, тогда и стонать будешь, что нарушил Слово шама».
Настя отбросила в сторону пустую бутылку. Древняя стеклотара ударилась о кирпичную стену тюремного корпуса и с жалобным «дзинь!» разбилась.
«Вот ведь как бывает, — совершенно не к месту подумал Фыф. — Двести лет прожила бутылка своей стеклянной жизнью, а тут одно движение — и „дзинь!“».
— Здоров ты пить, одноглазый, — проговорила Настя, протягивая мутанту кусок вяленого мяса. — Ты хоть закусывай, а то сопьешься на фиг.
— Я привык занюхивать, — с усилием усмехнулся Фыф, поведя носом в сторону роскошного бюста Насти, на который даже нео заглядывались порой. — Пузырь поди у меня из-под шконки сперла, Афина Паллада?
— Пошлый ты, Фыф, до тошноты, — вздохнула кио. — Встать сможешь?
— Попробую, — буркнул шам, поднимаясь на ноги. Его слегка вело в сторону и от пережитого, и от принятого на грудь, но он справился. — Еще повоюем.
— Это хорошо, — кивнула Настя. — Давай поднимай своих, пока их нео по привычке не сожрали. А я на южную стену, похоже, там беда. Ох, мать твою!..
На южной стене и правда было неладно. Отряд нео голов в двадцать умудрился, скрываясь за деревьями и мусором, подобраться слишком близко к менее охраняемой стене и совершить прорыв. Три лестницы одновременно на стену, скоростной подъем, пока защитники не опомнились, — и жесточайшая резня с ревом и визгом, деморализующим противника.
Все это Фыф мгновенно прочитал в голове самого здорового нео, крушившего собратьев по породе тяжеленным топором грубой ковки. Как лохматые бойцы различали, кто свой, а кто чужой, — оставалось загадкой. Тем не менее два десятка нападающих при практически равном соотношении сил в считаные минуты умудрились сократить численность защитников стены вдвое. Оставшиеся в живых нео оборонялись яростно, понимая, что в случае поражения пощады не будет. Но отряд диверсантов, наверно, специально подобрали из наиболее мощных Краргов, которым только небольшая ширина стены мешала живой лавиной подмять под себя оставшихся защитников.
«Кормовые!!!»
Если б можно было озвучить мысль, то ментальный призыв Фыфа прозвучал бы как рев самого большого нео, усиленный корабельным рупором, — и на него немедленно откликнулись существа, которых нео презрительно называли «кормовыми»…
Фыф помнил рассказы отца об устройстве мира. Много десятилетий назад, с тех пор как после Последней войны начались генетические мутации, люди разделились. Большие и сильные начали покрываться шерстью и создавать кланы, подчиняя при этом тех, кто слабее. Слабые, но умные сумели сбежать на Остров, где под влиянием излучений стали шамами. Большие, сильные и самые многочисленные через несколько поколений превратились в нео. А слабые и не очень умные стали сначала слугами, а потом рабами, домашним скотом, который Новые люди использовали не только в качестве грубой рабочей силы, но и как источник доступной пищи, когда не особо везло с охотой и собирательством.
Совсем недавно, когда руконоги лезли на стены Бутырки, Фыф обнаружил, что кормовыми очень легко управлять. Массивные, неповоротливые, с виду похожие на борцов сумо кормовые оказались отличными солдатами без страха и упрека. Инстинкт самосохранения начисто отсутствовал у этих существ, которых с рождения приучали к тому, что их судьба работать, есть, спать… и однажды быть съеденными. Причем в пищу они употребляли в основном то, что оставалось от хозяев, — в том числе и фрагменты тел своих бывших соплеменников, которые не сожрали нео.
В общем, это были просто послушные живые куклы. Фыф без труда контролировал неслабый отряд кормовых, которые как заведенные мочили руконогов заточенными под копья прутьями арматуры. Правда, и сами полегли чуть ли не все при том штурме. Но дюжина выжила. И сейчас двенадцать кормовых, повинуясь мысленной команде Фыфа, со всех ног бежали к месту прорыва, сжимая в покрытых струпьями руках свои ржавые стальные копья.
Нападающие нео мгновенно оценили обстановку. Все равно половина из них лишь приплясывала на месте от нетерпения позади своих товарищей, теснивших оставшихся защитников, — на узком пространстве маневренность отряда была ограничена шириной стены. Потому, увидев приближающееся подкрепление, половина диверсантов с радостным ревом ринулась по лестнице вниз, внутрь крепости, толкая друг друга плечами от нетерпения. Драка с кормовыми казалась им веселой забавой. Еще бы! Пища восстала и чешет на них, угрожая смешными палками! Тяжелые копья нео с деревянными древками и наконечниками холодной ковки смотрелись куда солиднее ржавых арматурин. Вообще-то сами нео порой за неимением лучшего махались такими же прутьями, но, похоже, отряд диверсантов вооружили по последнему слову обезьяньей военной мысли.
Правда, нео не учли того настораживающего факта, что смирные, покорные, бессловесные кормовые почему-то на бегу довольно ловко разворачиваются в полукольцо, словно крысособаки, загоняющие дичь. Подобный инстинкт может быть у охотника, но никак не у пищи, откармливаемой на убой.
Но десяток нео-диверсантов видели перед собой только пищу, не пойми с чего решившую взбрыкнуть. План их был прост и безыскусен. Покрошить в мелкий фарш двуногие куски мяса, а после ударить в тыл защитникам восточной стены, которые пока что довольно успешно отбивали атаки Краргов.
Диверсанты ударили толпой, одновременно, в центр полукольца нападающих. Логичнее было бы каждому воину взять на себя одного-двух кормовых и разделаться с ними поодиночке. Но вожак отряда был занят, орудуя своим огромным топором на южной стене, потому нео ударили так, как привыкли. Напролом, одной сплошной кучей мускулистого, лохматого мяса, ощетинившегося дубинами и копьями. Ударили дружно… но тут же осознали, что перед ними никого нет.
Кормовые с невероятной для таких увальней ловкостью вдруг ушли с линии атаки. Отпрыгнули разом, словно жирные, надутые мячи, одновременно получившие каждый по хорошему пинку.
Нео аж притормозили от неожиданности, соображая, куда это делась восставшая жратва. В результате чего задние налетели на передних, и на мгновение атакующий отряд превратился в кучу мохнатых тел, осыпающих друг друг а отборной бранью.
За разборкой никто из нео не заметил, как из-за колодца вывернулась какая-то девка-хомо и ринулась к месту аварии. А если и заметил, то не придал значения. Подумаешь, хомобаба сдуру решила то ли удовольствие получить разом и на всю жизнь, то ли быстро помереть от безысходности. Ну если ей это сильно надо, то сейчас вот съездим по морде тупому Рурру, что на нас сзади налетел и с ног сбил, а потом можно и…
Что можно сделать потом, никто не понял. Потому как хомобаба вдруг разинула рот и харкнула прямо в кучу-малу струей пламени.
— Это кио! — заорал Рурр, вдруг разом прозревший, поумневший и сообразивший, что вот прям сейчас ему в морду летит нехилая порция жизненного опыта, от которой ему будет икаться, возможно, до конца жизни. Но уж такая штука жизнь, что прозрение порой наступает слишком поздно…
Двое нео выронили оружие и, воя, покатились по земле, пытаясь сбить с себя неугасимое пламя. Но их усилия были тщетными. Огонь, треща, пожирал шкуру и плоть. От жара лопнул глаз одного из лохматых, из глазницы плеснуло белесым. Прямо на глазах здоровые, сильные воины превращались в куски паленой обезьянины.
Другим повезло больше. Двое нео приняли на себя основной удар пламени, на остальных попали лишь огненные брызги. Существенного вреда не причинили, но заставили отвлечься от основной цели. Любое живое существо боится огня и, увидев на себе мини-костер, первым делом попытается его затушить: мол, это — главное, все остальное — потом.
Но на самом деле сейчас главными были не огненные брызги, а та самая еда, которую нео по-прежнему не считали чем-то опасным…
А зря.
Кормовые бросились вперед, смыкая кольцо вокруг диверсантов и занося над головами заточенные арматурины.
Ударили они одновременно…
Фыф, сидящий спиной к бойне, прислонясь лопатками к деревянной стенке колодца, невольно поморщился. Ему не нужно было смотреть своим единственным глазом на то, что происходило в центре тюремного двора. Ментальное зрение немного размывает краски, отчего кровь и огонь, пожирающий шерсть, кожу и мясо, кажутся розовыми и относительно безобидными. Но хруст заточенного железа, разрывающего живую плоть, ничем не ослабишь. Особенно если ты сидишь практически в центре побоища и управляешь им, словно опытный дирижер оркестром.
Кормовые ударили, выдернули копья из лохматых тел — и ударили снова. Били они методично, словно живые машины, не обращающие внимания ни на что, кроме своей работы. Да они, в общем-то, и были машинами, управляемыми силой мысленного приказа маленького шама.
Трое нео были убиты на месте. Оставшиеся пятеро ранены все, но, тем не менее, они все-таки пытались обороняться. С дубинами и копьями в тесноте сомкнувшегося живого кольца кормовых было не развернуться, потому в ход пошли когти и зубы. Кровища хлестала во все стороны, и не понять было, где кровь нео, а где — кормовых. Новые люди рвали мягкую плоть нападающих с яростью обреченных. Но это мало чем помогало. Они и были обреченными. Одному из кормовых нео буквально оторвал руку, та висела на клочке кожи, непроизвольно сокращаясь и хлопая своего хозяина по бедру при каждом движении. Но кормовой все равно продолжал бить копьем, держа его здоровой рукой…
И Фыф вдруг почувствовал, что дело здесь не только в его ментальном приказе. Реакцию на такую запредельную боль не мог заблокировать даже он. По всему, однорукий сейчас должен был просто отрубиться от болевого шока. Но он бил, осознавая, что умирает… но продолжал бить! В его маленьком, почти гладком мозгу не было мыслей. Но они и не были особо нужны. Все существо умирающего было заполнено ненавистью раба, наконец-то получившего возможность отомстить жестокому хозяину. Пусть даже ценой собственной гибели…
Они упали рядом. Нео и кормовой, господин и раб. И Фыф вдруг увидел, что на тупом, ничего не выражающем лице однорукого кормового вдруг расплылась счастливая улыбка. Он умирал, отомстив врагу. Не как корм, забитый на жаркое, а как воин, в бою, с оружием в руке…
Двое оставшихся в живых нео попытались прорваться обратно, к лестнице, ведущей на южную стену. Рывок был страшным, с ревом, визгом, расшвыривая окровавленными лапами заточенные арматурины, как нацеленные в них кормовыми, так и уже всаженные в лохматые тела…
И им это удалось. Оставляя багровый след на земле, двое мохнатых диверсантов рванули к спасительным ступеням.
А еще им удалось привлечь внимание товарищей на стене, увлеченных бойней. Нескольким защитникам стены удалось забиться в боковое помещение и оборонять узкий выход, где огромный нео с топором не мог до них добраться, не рискуя получить копьем в пасть. Тот, скользя лапами по мокрому от крови забралу стены, перевернул топор и уже совсем было собрался начать крушить обухом стены укрытия, как до его ушей снизу наконец-то донесся жалобный визг раненых товарищей, которого ни он, ни его свита не услышали, увлеченные резней.
Одного взгляда командиру клыкастых диверсантов было достаточно, чтобы понять: половина его отряда полегла в считаные секунды. Кто бы мог подумать, что жирные кормовые могут так запросто забить десяток воинов-нео. Причем отборных воинов!
Лохматому великану с топором сразу же стало не до бывших соплеменников, забившихся в каменную нору, словно трусливые крысы. Он развернулся всем телом с такой яростью, что невольно отшатнулась толпившаяся за его спиной свита.
— Что встали? — заревел огромный нео. — Наших бьют!
Весь в кровище, с горящими глазами и огромным топором, успевшим от обуха до лезвия покрыться бурой коркой, этот мутант был похож на ужасного бога войны, очнувшегося от тысячелетнего сна и вылезшего из своего логова. Фыф как-то сразу понял: кормовым не выстоять. Половина из оставшихся в живых была серьезно ранена, соответственно, остальных его подопечных взбешенные нео под предводительством своего вожака моментально перерубят в мелкий фарш, как только спустятся со стены. Они уже сейчас летели вниз по ступеням, а этот, с топором, впереди всех. Если при первом нападении кормовых сыграли свою роль фактор неожиданности и численное превосходство, то сейчас не было ни того ни другого… Полдюжины израненных кормовых не продержатся и нескольких секунд против десятка разъяренных нео…
К тому же Фыф устал. Устал нереально. Сначала стрела, отнявшая почти все силы, потом управление боем, истощившее оставшиеся резервы организма. В таком состоянии управлять полдюжиной мозгов одновременно было просто невозможно… Даже Настя, похоже, растерялась немного. Конечно, киборги прекрасные бойцы, но одной против отряда отборных нео ей точно не выстоять. А вожак нападающих уже заносил свой ужасный топор над головой ближайшего кормового, который неуверенно поднимал навстречу удару свою арматурину. Фыф прямо увидел, как сейчас этот топор опустится и вобьет в мясистые, обвислые щеки обороняющегося его ржавую стальную палку…
И вдруг Фыф понял одну простую вещь. Если не можешь манипулировать несколькими мозгами одновременно, то не проще ли будет управлять одним мозгом! Который пусть более сложный, чем мозг кормового, но все равно примитивнее человеческого. Мозгом, который будто создан для того, чтобы читать мысли в лохматой башке словно в раскрытой книге. Ведь если умеешь читать, то что мешает делать записи на полях, внося свои коррективы в слишком простой текст?..
Внезапно громадный нео развернулся на сто восемьдесят градусов и с утробным рыком опустил топор на голову ближайшего к нему члена своего отряда. Тот даже не успел удивиться, как широкое лезвие раскроило ему череп, прошло сквозь шею и развалило грудину до самого живота. Нео еще продолжал бежать по инерции, а верхняя половина его тела уже разошлась на две половинки, бестолково машущие верхними лапами.
От такой картины свита вожака моментально впала в ступор. Глаза навыкате, в которых льдинками застыло изумление, пасти раскрыты, с нижних губ у кого слюна струйкой, у кого язык свесился книзу, а у некоторых и то и другое. От сильного удивления мимика что у людей, что у обезьянов случается довольно забавной. Только то, что последовало за немой сценой, вряд ли у кого-то вызвало бы смех. Разве что у ненормального…
Вожак рубил своих.
Резкими ударами, с хеканьем, вкладывая в каждое движение всю массу тела и мощь гипертрофированных мускулов, он рубил — а его жертвы стояли в ступоре. До тех пор, пока не падали, словно сваленные ураганом хищные ивы, под корой которых течет живая кровь.
Фыф, выползший из-за своего колодца для лучшего контроля над мозгом вожака, заметил краем глаза, что даже Настя слегка поморщилась от увиденного. Действительно, это было слишком. Одно дело — смерть в бою, и совсем другое — равнодушная резня своих же товарищей.
Нет, вожак пытался сопротивляться жуткой силе, властно взявшей под контроль его сущность, мысли, движения, желания… В его глазах плескалась бессильная ярость, смешанная с изрядной долей первобытного страха. И если бы не этот страх, вряд ли Фыф смог бы удерживать лохматого воина под контролем целых восемь секунд, за которые тот уничтожил собственный отряд. Один пришедший в себя нео попытался было бежать, но вожак мощным прыжком настиг беглеца и одним взмахом топора снес ему голову…
Фыф чувствовал: еще немного — и он просто отрубится от перенапряжения. Но он все же успел сделать последнее усилие, прежде чем сам безвольно откинулся на темные от времени бревна колодезного сруба.
Вожак лохматых диверсантов стоял среди горы рубленого мяса, которое только что было живыми, полными сил существами. И сейчас ему предстояло присоединиться к своим товарищам, уже бредущим в далекий Край вечной войны.
Громадный нео перевернул свой топор, схватил его обеими лапами за обух и со всей силы всадил окровавленное лезвие себе в горло. Фыф явственно услышал хруст перерубленной трахеи, так, словно это его горло сейчас вскрыла сталь, изрядно затупившаяся в бою. Оно и неудивительно. Сейчас шам и был этим самым нео. Это его руки только что косили лохматых диверсантов. И это его сердце болезненно сжималось при каждом ударе — ведь вместе с этими воинами он вырос, ходил на охоту, дрался бок о бок в многочисленных битвах…
Фыф знал — при желании сейчас вожак мог бы проигнорировать его последний приказ. У маленького мутанта уже не было сил удерживать под полным контролем мозг громадного нео. Но тот выполнил все в точности, даже не попытавшись сопротивляться. Фыф бы мог поклясться — вожак был рад снять с себя тяжкое бремя совершенного только что. Настолько рад, что даже не подумал о мести — лишь бы поскорее броситься следом за своими товарищами, догнать и пойти вместе с ними, плечом к плечу по длинной дороге, ведущей в Край вечной войны…
— Повезло, — прошептала Настя, опускаясь рядом с Фыфом и прислоняясь спиной к заскорузлым бревнам. — Мне показалось, что в самую последнюю секунду лохматый прикидывал — зарезаться самому или все-таки зарезать нас.
Фыф не ответил. Во-первых, не было сил, во-вторых, оказалось, что говорить в общем-то не о чем. Он сделал все, что мог, и даже больше того. Но сейчас на душе у маленького мутанта почему-то было на редкость погано. Понятное дело — либо мы их, либо они нас, на войне как на войне и всё такое. Но Фыф не мог так просто выкинуть из себя то страшное, что творилось на душе у нео, когда он рубил своих. Вожак отряда все осознавал — и продолжал убивать. Это как если б кто-то взял сейчас мозг Фыфа в ментальные тиски и приказал убить Настю. Шам представил такое — и ему стало еще хуже.
Внезапно кио отклеилась от сруба, взяла безвольную голову мутанта и приникла губами к его губам. Фыф, готовый отрубиться от перенапряжения, аж чуть не вырубился тут же на месте, но по другой причине — от удивления и смущения. В голове у него промелькнула информация, полученная от ОКНа: таким образом особи женского пола до Последней войны выражали особям мужского пола свое желание быть с ними, в том числе и в интимном плане. Вроде бы хомо до сих пор так делают, и называется это «поцелуй». Странная, конечно, штука. Фыф почувствовал, как язык кио раздвинул ему губы, влез в полость рта, после чего в дыхательное горло мутанта хлынул поток сладковатого пара.
Шам аж задохнулся и чуть было не раскашлялся от неожиданности. Но кио держала его крепко, сил сопротивляться в помине не наблюдалось, оставалось только расслабиться и получать удовольствие.
В мозгу Фыфа почти моментально образовалось приятное, теплое облако. Так бы вот лежал, вдыхал этот поцелуй, и пропади оно все пропадом. Пожалуй, люди не такие уж идиоты и порой придумывают очень приятные и полезные вещи. Кто бы мог подумать, что целоваться намного приятнее, чем водку хлебать. Хотя еще неизвестно, может, от пара этого потом еще круче отходняк, чем с похмелья…
Наконец Настя отпустила Фыфа. Тот лежал на земле красный от смущения, но с блаженной улыбкой, аж глазные щупальца от удовольствия шевелились.
— Ну хватит с тебя, воин, — произнесла Настя, утирая губы рукавом. — Слюни распустил до пупа. Хотя победителю можно.
— Что это… было? — пролепетал полностью счастливый Фыф.
— Пары горючей смеси, которую мы поджигаем, когда поражаем врагов огнем, — пояснила кио. — Проще говоря, пары алкоголя. На несовершенных мутов вроде тебя действует одинаково: вызывает временный прилив сил и чувство эйфории.
Насчет прилива сил Фыф готов был поспорить, а вот насчет эйфории Настя была права. Причем он готов был поклясться, что за нарочитой грубостью кио скрывала смущение. Похоже, дело было не только в перекачке паров. Хотя, наверно, каждый мужик, которого поцеловала девушка, думает так же и считает себя секс-символом всех времен и народов…
Сквозь счастливую розовую пелену, маячившую перед глазом, Фыф разглядел подошедшего Грока. Замечательный военный прикид вождя клана Рарров был разорван в нескольких местах и почти весь заляпан кровью. В правой лапе Грок держал свой пулемет с торчащим обрывком пустой ленты. Судя по окровавленным волосам, облепившим ДШК, как только патроны закончились, Грок схватил пулемет за ствол и принялся орудовать им заместо дубины. Правда, после этого массивную железяку вряд ли можно было использовать как огнестрельное оружие — глубокие вмятины на пулемете свидетельствовали о том, что теперь это всего лишь тяжелая стальная дубина и не более того.
— Все рравно патрронов нет, — прорычал Грок, перехватив взгляд шама. И неожиданно ухмыльнулся. — А чего это вы тут делали? Фыф какой-то пррибалдевший…
— Лечились, — отрезала Настя. — После боя силы восстанавливали.
— Я б тоже не прррочь восстановиться, — еще шире ухмыльнулся Грок, скользнув взглядом по высокой груди Насти.
И тут Фыф почувствовал, что еще немного — и он не сможет сдерживаться. Мозг Грока был словно на ладони, только протянуть невидимую ниточку мысли, и вождь Рарров навсегда забудет, как пялиться на красавицу-кио.
Это было удивительно. Причем настолько, что Фыф, действительно поплывший то ли от спиртовых паров, то ли от поцелуя Насти, то ли от того и от другого вместе, пришел в себя окончательно.
«Вот это номер, — смущенно подумал он, невольно отводя взгляд в сторону. — Она же не моего племени. И вообще неясно, как у них всё там устроено… ну, в смысле размножения…»
— Восстановиться ему. Перебьешься, — проворчала Настя, с усилием застегивая ворот видавшего виды камуфляжа, который она носила еще с тех времен, как по приказу Кулагина ушла из Башни Мозга искать Снайпера. — Между прочим, мог бы Фыфа поблагодарить. Это он твою стрелу прямо в воздухе развалил на атомы.
— Стррелу? — удивленно переспросил Грок. Поднес грязную лапу к затылку, почесался глубокомысленно. — То-то я думаю, то ль стрррелял плешивый, то ль мне померрещилось. Ну, дрруг, считай, что я перрред тобой в долгу…
Фыфу излияния Грока сейчас были совсем не в кассу. У него из всех эмоций осталось одно-единственное желание: добраться как-нибудь до своих нар и завалиться спать. И чтоб не будили, пока не выспится…
Наконец Настя справилась с верхней пуговицей, которую она не имела привычки застегивать. После чего подняла глаза на Грока и кивнула на восточную стену.
— Что там?
— Кррарги потерряли четверррть своей оррды, отошли, стали лагеррем на ночь, — лаконично поведал вождь Рарров. — Думаю, с утрра опять полезут. Если б вы тут атаку с тыла не покррошили, сейчас бы они уже глодали наши кости.
— Подавятся, — коротко бросила Настя, однако Фыф уловил некоторую неуверенность в ее голосе.
— Твоими, наверрно, да, — пожал плечами Грок. — У кио кости несъедобные. А наши, думаю, они все же завтрра погрррызут ближе к обеду. У них воинов еще паррра сотен, а у нас четырре десятка осталось.
— С противоположной стены крепости спуститься и свалить не вариант? — на всякий случай поинтересовалась Настя.
Грок покачал головой.
— Я смотрррел. Их посты ррасставлены по всему перриметрру.
Словно в подтверждение его слов из-за стены раздалось знакомое до оскомины:
— Не надоело?
И покатилось в сгущающейся темноте, словно невидимая петля затягиваясь вокруг тюремного замка.
— Не надоело?.. Не надоело?.. Не надоело?..
— Кланы ррразные, а система оповещений одна, — хмыкнул Грок. — Один же наррод. Эх, объединиться бы! Это ж какая сила была б… Ну ладно, сейчас посты на стенах ррраставлю — и спать, чего и вам желаю. Завтрра будет тррудный день.
И ушел, помахивая своим пулеметом, словно легкой тросточкой.
«Здоровые они, — с легкой завистью подумал Фыф. — Мне б их здоровье».
А вслух спросил то, что с некоторых пор не давало покоя:
— Ты… откуда знаешь? Про то, что думал тот… с топором? И про стрелу?
Настя оторвала взгляд от мощной спины Грока, шагнула к Фыфу, наклонилась. Ее огромные глазищи оказались вровень с его глазом.
— Помнишь, как ты мне лоботомию делал? — негромко произнесла кио. — И сказал, что я с тех пор почти что обычной бабой стала, если не считать танталового скелета, огня и штыков в руках? Так нет, шам. Помимо этого я научилась видеть то, что видишь ты. И чувствовать то, что ты чувствуешь.
— Всегда? — прошептал Фыф.
Он вдруг понял, что мгновенно протрезвел. И горло перехватило, дышать трудно стало. И голова слегка закружилась. От кио пахло как-то одуряюще сладко. Не потом, как от животного, мутанта или человека. А по-другому. Похожий запах источают молодые побеги шагай-дерева, которые запахом привлекают к себе маленьких зверюшек, чтобы схватить и сожрать…
Кио усмехнулась.
— Нет. Только когда рядом нахожусь. Знаешь, иногда мне кажется, что ты меня боишься. Жаль, что я не могу читать твои мысли, как ты мои. Только то, что ты чувствуешь, здесь…
Она положила маленькую, сильную ладонь на свой лоб.
— И здесь, — добавила она, прикладывая руку к левой груди, упругость и объем которой не скрывал, а лишь подчеркивал вытертый камуфляж.
— Ух… — выдохнул Фыф. И добавил, чтоб что-то сказать: — Прям как в любовных романах, которых в ОКНе целая библиотека была…
— Дурак, — холодно пожала плечами Настя. — Я ему о своих способностях, а он мне за любовь. До своей кельи сам доплетешься?
И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к тюремному корпусу, в котором у нее тоже имелась своя отдельная камера с дверью и ключом. Где Настя нашла камерный ключ к старинной двери — загадка. Многие молодые нео облизывались на запертую дверь, но вломиться к кио никто не решался. Получить огнем в морду или танталовым штыком в зубы дураков не было.
— Подумаешь, какие мы обидчивые, — проворчал Фыф, с трудом поднимаясь с земли. — Как меня подкалывать, так все нормально. А как я пошутил — так сразу дурак и пошел ты лесом. Ну и ладно, не очень-то и хотелось.
Фыф сделал шаг, другой. Ничего, нормально. Слегка пошатывает от усталости, выпитого и внюханного, но терпимо. До нар точно доплетемся, не на земле же спать…
Он уже почти поднялся по полуразрушенной от времени лестнице к себе на второй этаж, как вдруг понял, что хочет жрать, как жук-медведь после зимней спячки. Но спать хотелось сильнее. Потому спускаться вниз Фыф не стал. Конечно, там сейчас валялась куча трупов нео, у которых можно было нахлебаться вдосталь загустевшей крови. Но, с другой стороны, Грок ясно сказал: завтра на рассвете последний бой. И поэтому, если выбирать перед смертью между пожрать и поспать, сейчас Фыф явно выбирал второе.
Добравшись до своей камеры, он просто рухнул на стальные нары, застеленные какими-то старыми тряпками, и вырубился моментально. Словно кто свечку задул. Тлела она себе, тлела, а тут — фух! И все. Темнота. Глубокая, холодная… Могильная…

Проснулся он от чувства, что рядом кто-то есть. Кто-то невидимый в чернильной темноте камеры. Сквозь плотные шторы из вьюна не проникало ни единого лучика снаружи. Хотя, было бы утро, тусклое солнце все равно б пробило живые занавески. Тогда кто это? Нео-диверсант, проникший в замок с заданием перерезать сонных защитников крепости?
— Со сна ментальное оружие не сразу включается? — прошептала темнота. — А мог бы догадаться.
Мягкое, теплое, податливое внезапно прижалось к Фыфу, словно могильная темнота камеры вдруг обрела форму, поразительно приятную на ощупь.
— Т-ты?
— Я, — вздохнула темнота, прижимаясь к нему сильнее. — После того как ты влез ко мне в мозг и отключил меня от ментального контроля Кулагина, я стала… другой. Словно частью тебя. Бывает же такое…
— А я думал, что тебе Данила нравится, — прошептал Фыф, боясь пошевелиться. Он был уверен: двинь рукой, и волшебный сон немедленно прекратится.
— Данила хороший, — прошептала темнота. — Но он все-таки почти человек. А я — нет. И ты — нет. Но у нас есть одно общее с людьми.
— Что? — выдохнул шам.
— Размножение у нас происходит так же, как у них, — пояснила темнота. — Только дети у кио уже давно не рождаются. Мы вымираем, Фыф, хоть и живем втрое дольше, чем люди.
— У нас то же самое, — тихо произнес шам. — Дети у шамов — большая редкость. Правда, было такое, что одна из наших родила от кремлевского дружинника…
— Я знаю, — прошептала темнота. — И я знаю, что тот ребенок, родившийся от человека, вырос и стал великим воином. Его звали Сталк. Может, слышал о нем?
— Нет…
Сейчас Фыфу было не до каких-то там великих воинов. И не до Краргов, с которыми предстоит схватиться утром и чьи «не надоело?» были слышны даже здесь. Маленькому шаму, возможно, впервые в жизни было так хорошо, что за эти минуты и помереть потом не жалко. Все равно лучше-то не будет.
Но оказалось, что бывает и лучше.
Теплая ладонь скользнула по его животу, сноровисто расстегнула пуговицы, поддерживающие штаны…
— Оххх… — выдохнул Фыф.
— Ого! — выдохнула темнота. — Кажется, у людей это называется «мал да удал».
Фыф открыл было рот, мол, хоть ты и офигительная, конечно, темнота камерная, но мужику такое не говорят…
— Не напрягайся, — хихикнула темнота. — Мал — это я про рост, а удал — это про другое. И давай сразу договоримся: кто мужик, тот и сверху. А то я тебя, пожалуй, раздавлю, жеребец ты мой одноглазенький…
— Вредность танталовая! — нежно прошептал Фыф, одним движением руки опрокидывая на спину неожиданно податливую кио. — Моя вредность… Только моя…
Потом Настя ушла, поцеловав его на прощание. Без кумара, просто так. Приподняла глазные щупальца Фыфа, чмокнула в губы и ушла. Все-таки тюремные нары — это не кровать двуспальная, которые вроде как были в старину. Заниматься любовью на них еще можно, хорошо, что железные, выдержали. А вот спать вдвоем неудобно…
Фыф лежал на спине, просто смотрел в темноту и улыбался. Сейчас темнота уже не казалась ему могильной. Она еще хранила едва уловимый аромат молодых побегов шагай-дерева, но в этом запахе больше не было агрессии. Это был просто сладкий запах, который Фыф готов был вдыхать всю оставшуюся жизнь…
— Так, хорош, — одернул сам себя шам. — Размечтался, одноглазый. Утром нас тут в винегрет крошить будут, а он лыбится, как идиот, от счастья.
Спать больше не хотелось, да и до сна ли после такого? Фыф ощущал себя полным сил, словно дрых неделю напропалую. Голова работала ясно и четко, а в уголке сознания шевелились случайно запеленгованные простенькие мысли караульных — и тех, что дежурили на стене, и тех, что перекрикивались под стеной. Жратва, бабы, оружие, предстоящий бой… И тоска по грубым ласкам волосатых мужиков тоже проскальзывала в хитросплетении мыслей множества Новых людей. Фыф так и не научился визуально отличать самцов нео от самок. Воевали одинаково и те и другие. Хозяйство прикрывали тряпками или деревянными доспехами — вероятно, атавизм, оставшийся от человеческого прошлого. А приглядываться, где под густой шерстью переразвитые грудные мышцы, а где молочные железы, желания не было никакого.
Фыф знал, что на время военных действий вожаки нео жестоко пресекали меж подчиненными всякие амуры. Взял в лапы дубину — всё, ты воин. И думать надо не о том, что между ног у боевого товарища, а про то, как этого товарища прикрыть во время битвы в случае чего и при этом самому в живых остаться. Правда, подчиненные не всегда придерживались строгих наставлений своих вожаков, и на привалах по ночам амуры случались, причем довольно шумные. Иногда вожаки это дело пресекали тумаками, а иногда и сами принимали участие в оргиях. Ночь все спишет, ночью нео воевать не любят, зрение ночное у них не очень…
«…Так-так, думай, шам, думай, — подстегнул сам себя Фыф. — Крепость окружена, но ночью нео драться не любят, потому что видят хреновенько. И вожак Краргов небось сейчас какую-нибудь юную рядовую в кустах телепунькает. И наш Грок или дрыхнет, или ищет, кому бы теплой летней ночью напоследок перед смертью присунуть по самую помидоринку. Не зря он на Настю облизывался, Дон Жуан хвостатый…»
Но все эти посторонние эмоции проходили так, краем сознания. Сейчас нужно было как-то использовать всплывшие в голове знания — случайно ведь ничего не происходит. Но вот как? Нео стоят десятками, в пределах видимости друг друга, с факелами в лапах. И если даже не соседский отряд видят, то его факелы наверняка. Ну и орут как обычно своё «не надоело?». Прорваться нереально. Но все равно должен же быть какой-то выход…
Фыф напряженно думал, одновременно мысленно сканируя пространство вокруг крепости. Вдруг в осаде нео есть хоть какая-нибудь щелочка?..
Нет, плотно стоят обезьяны, видать, твердо решили взять свою старинную крепость. Примитивные, одинаковые мысли рядовых нео лениво плавали на границе сознания Фыфа, словно клочья белесого предутреннего тумана…
Вдруг шам отчетливо увидел почти незаметный быстрый проблеск меж этими аморфными мыслями Новых людей. И сразу определил: крысособака. Ментальные способности этих шустрых тварей были давно известны. Слабенькие по сравнению с шамами, даже сравнивать смешно, но все-таки они были. Крысособаки умели общаться между собой на небольшом расстоянии, передавая мыслеобразы, что делало этих тварей в стае смертельно опасными. Замечательные охотники, крысособаки с голодухи могли напасть даже на вооруженного нео, и не всегда такое нападение было безуспешным.
Но это была какая-то странная крысособака. Во-первых, что она делает там, где много огня и плотоядных обезьянолюдей? Совсем страх потеряла? И, во-вторых, ее мыслеобразы Фыф видел слишком четко. Собака глядела на отблески факелов нео и… думала! Причем в сложном рисунке ее мыслей Фыф вдруг ясно увидел… себя!
Это уже не лезло ни в какие ворота!
«Белочка тебя навестила, родной, на фоне хронического алкоголизма, — подумал Фыф. — Крысособака, которая думает о тебе… ага, еще и о Насте, замечательно. А вот и Грок промелькнул в ее мутантьей башке. Все, шам, ты допился до цугундера. Как-то и не обидно уже помирать поутру — на фига Насте нужен хронический бухарик со съехавшей крышей?»
Однако похмельный глюк был слишком явственным. И Фыф осторожно протянул невидимую ниточку, для которой не препятствие ни стены, ни оцепление здоровенных нео…
«Кто ты?»
Крысопес вздрогнул от неожиданности, приняв мысленный сигнал, понятный любому живому существу. Не слова человеческие. Чистая мысль: обозначь себя!
Мутант пока не отвечал. Осознавал, что произошло. Это нормально. И интересно. Судя по тому, как он дернулся, это было не то существо, о котором Фыф подумал вначале. Просто слишком крупное существо с уровнем ментальных способностей крысособаки. Значит, общаться может. Управлять другими — нет, а связно отвечать — да. Остальные могут лишь выполнять мысленные приказы…
«А ты кто?»
Шам тряхнул головой. Мыслеобраз пришел в виде человеческих слов. Человек? Не может быть! Люди не могут общаться мысленно ни друг с другом, ни с кем-либо еще!
Но, тем не менее, Фыф ответил. Просто послал по тоненькой ниточке образ, который не раз видел отраженным в воде.
«Фыф!!!»
Так. Ответом пришел не вопрос, а утверждение! Существо его знало по имени!
«Кто ты?» — повторил шам.
«Данила я!»
Вот так номер!
Фыф аж от неожиданности на нары сел.
Ну да, Снайпер и Данила, люди, умеющие общаться ментально! Чуть больше недели прошло, как видел их в последний раз, а словно вечность пролетела. Хотя — люди ли? Снайпер вообще из Иномирья пришел, а дружинник… Хрен его знает, где он научился искусству шамов беззвучно общаться на расстоянии. Да и можно ли научиться такому? Фыф все хотел спросить, да как-то не до того было. Будучи в плену, бросил раз мысль без надежды на спасение — а дружинник со Снайпером услышали, пришли и спасли. И как-то дальше все само собой пошло… Но уж кого не ожидал ночью Фыф запеленговать у стен крепости, так это дружинника, скрывающегося в густом кустарнике и разведывающего обстановку.
«Давно ты здесь?»
«Где-то с полчаса. Крепко вас обложили».
Фыф мысленно просканировал пространство возле Данилы и обнаружил рядом с ним две еле мерцающие точки без малейших признаков ментального дара. Похоже, люди.
«Кто это с тобой?»
«Дружинники. Вы там все живы?»
«Пока да, — мысленно хмыкнул Фыф. — Но, думаю, это временно».
«Нео в несколько раз больше, чем вас…»
«А ты проницательный», — съехидничал Фыф. Но дружинник не заметил издевки — мыслеобразы не несут эмоциональной окраски.
«Вытаскивать вас надо».
«У тебя есть вертолет?»
«У меня есть идея…»
В течение двух минут Данила изложил свой план.
«Безумие… — прокомментировал Фыф. — Если вас заметят…»
«Дружинники мы или где? — пришел бесцветный ответ, но, похоже, Данила слегка обиделся. — Главное, ты не слажай. Сил хватит?»
«Не знаю, — честно ответил Фыф. — Но другого выхода, похоже, нет».

— Не надоело? — прилетело от третьего поста.
Как всегда, Гнарр орал заунывно, протяжно. От его воплей хотелось спать. Или дать Гнарру в рыло. Новый человек должен рычать так, чтоб враги слышали за пятьсот шагов и боялись, а не выть, как беременная самка живоглота. Но отвечать надо. Иначе десятник сам даст в рыло Вренгу, а бьет он больно.
Вренг открыл пасть, набрал в грудь много воздуха. Сейчас он покажет Гнарру, как надо кричать на посту.
И Вренг выкрикнул. Правда, к своему немалому удивлению, не то, что собирался:
— Гнарр, твоя мать, наверно, спала с котяхом! Иначе почему ты кричишь, словно дерьмо, которое научилось говорить?!
На третьем посту заржали. На втором, в состав которого входил Вренг, тоже. Правда, в смехе товарищей слышалось недоумение. Новые люди любили хорошую шутку, но оскорбление матери смывалось только кровью.
Вренг и сам стоял столбом, пытаясь сообразить, как это так получилось: хотел крикнуть «Не надоело!», а проорал много слов. Столько сразу сроду не говорил. И Гнарр, наверно, обидится. Он, в общем-то, хороший парень, хоть и происходит из другого клана.
Гнарр обиделся. От костра третьего поста отделилась огненная точка и помчалась по направлению ко второму. Понятно. Гнарр несется разбираться. Ну ладно, сейчас надо ему сказать хорошие слова. Чтоб не злился. Мол, случайно крикнул. А при утреннем штурме Вренг лично вырежет сердце одного из приспешников хомо и подарит Гнарру в знак примирения.
Гнарр влетел в освещенный костром круг с факелом в одной лапе, с копьем в другой и обвел второй десяток налитыми кровью глазами.
— Кто?! — выдохнул он.
Вренг шагнул вперед, протягивая вперед пустые ладони. За свои слова надо отвечать. Вренг не хотел ссориться с Гнарром, потому и ответил успокаивающим тоном:
— Не злись, доблестный Гнарр. Я прокричал не то, что хотел. Сам не знаю, как так получилось. И даже если твоя мать все-таки спала с котяхом, на дерьмо похож только твой голос. Сам же ты вполне смахиваешь на глупую, облезлую обезьяну, как и все остальные Новые люди из клана Раргов.
Теперь не засмеялся никто. Над костром повисла тишина…
— Вренг спятил, Гнарр, — шагнул вперед Ург, вожак второго поста. — Уходи. Мы сами выбьем дурь из его башки.
— Ну уж нет! — дрожа от ярости прошипел Гнарр. — Он оскорррбил не только мою мать. Он оскоррбил клан Раргов! Такие слова смываются только кррровью!
— Клана Раргов больше не существует, — сдержанно напомнил Ург. — Мы все теперь один клан Краргов.
— Если Крагги забыли свои коррни после того, как хомо убил их вожака, то Рарги не забыли, кто они! — выкрикнул Гнарр. — Отойди с доррроги, Ург, я хочу немедленно получить то, за чем пришел, и пррригвоздить своим копьем поганый язык этого вырродка к его глотке!
…Вренг ничего не понимал. Он не хотел говорить последние слова — те сами слетели с его языка. Но сейчас это уже не имело значения. Остатки трех кланов Новых людей объединились в один, но при этом каждый помнил историю своего племени, с легким презрением относясь к остальным. Сейчас этот вонючий Рарг оскорбил не Вренга. Он оскорбил самое святое, что может быть у Нового человека! То, что дороже отца, матери, своей бабы, собственных детей… Его клан! Эта вечно рычащая обезьяна Гнарр пришел получить то, за чем пришел? Он это получит!
Вренг положил лапу на плечо Урга. И на этот раз сказал только то, что хотел сказать:
— Ург, отойди. Пусть он получит то, что хочет.
Вожак десятка яростно обернулся, лапа Вренга слетела с его плеча.
— Если твой разум покинул башку, то мой пока со мной, — глухо пророкотал Ург. В его сузившихся от ярости глазах плясали отраженные языки пламени факелов. — Вы оба помните Закон? Во время войны никаких смертельных поединков! Бросайте оружие и отойдите в сторону от костра десятка. Там делайте что хотите. Но помните! Один упадет, второй его не трогает. Я сам прослежу, чтобы вы не убили друг друга. Скажу «Стоять!» — остановитесь оба. Запомните, недоумки! Если кто-то из вас сдохнет, вожак клана оторвет мне голову. Но перед этим я сам оторву башку тому, кто выживет. Ясно?
Два нео мрачно кивнули. При этом Вренг с недоумением посмотрел на Урга. Вот уж не знал, что десятник умеет так разумно и складно говорить слова. Раньше он больше дубиной пояснял то, что не мог сказать. А сейчас вон как все разложил.
Ург снял с пояса большую дубину и недвусмысленно взвесил ее в лапе, глядя на дрожащих от ярости соперников. Те уже сложили свое оружие на землю. Ярость яростью, но каждый нео впитал с молоком матери: нарушать Закон клана нехорошо. Прежде всего для самого нарушителя. Сородичи читать наставления не станут. Просто снимут шкуру с живого, свяжут лапы еще сырыми ремнями, из той шкуры нарезанными, воткнут в задницу железное копье так, чтоб острие из груди или плеча вылезло, и повесят еще живого над костром.
Нео вообще народ живучий. Вренг, например, видел в детстве, как хрипел и корчился отступник, которого подвесили слишком высоко над костром. У него лапы поджарились, а сам он нет. Ну, двое из клана, кому поручили наказать отступника, не стали ждать, пока тот весь зажарится, наверно, голодные были. Сняли его с костра и давай лапы жрать. А отступник хрипит, дергается, больно ж ему. И прирезать его нельзя — Закон не разрешает. Потом, когда те двое наелись, они его обратно над костром повесили. Там он и помер. Плохая смерть. Кто такую захочет?
Ург, Вренг и Гнарр отошли к кустам, чтобы не мешать другим службу нести, и Ург скомандовал:
— Бой!
Хорошая команда. Вренг ее сильно любил. Все просто и понятно. Вот он ты, а вот тот, кого надо уделать. Думать не нужно. Думать вообще трудно и ни к чему. Голова, она для чего нужна? Чтобы ею есть, смотреть, нюхать, слушать. Бить наконец! Много всего нужного, а голова-то одна! Поэтому пусть другие ею еще и думают. Десятники там, сотники, вожди. Вренгу оно не нужно. Вренг с детства на другое учился.
Он легко ушел от летящего ему в нос волосатого кулака, слегка присел и со всей силы воткнул свой кулак в открывшийся живот противника, туда, где под шерстью и кожей скрывалась вкусная печень.
Гнарр хрюкнул, словно хоммут, которого насадили на копье, и начал складываться пополам. Оставалось немногое — схватить глупого Рарга когтями за уши и со всей силы насадить его морду себе на колено. Этому Вренга отец научил, когда еще живой был. Говорил, у хомо подсмотрел, когда в разведку ходил. Наврал, наверно. Тогда еще кремлевские в тяжелых шкурах с прозрачными лицами ходили. Но удар хороший. Отец уже позже сдох, когда хомо ему шею навылет из огненной трубки прострелили. А Вренг ухватку запомнил, и не раз она ему пригодилась в жизни. Вот сейчас, например, тоже хорошо прошла.
Но добавить Гнарру из клана Раргов коленом в харю не получилось — тот неожиданно со всей силы рванулся назад. Когти Вренга мгновенно превратили уши врага в разорванные на полоски кровавые тряпочки, но, похоже, это лишь добавило Раргу ярости. Он с ужасающей силой бросился вперед, и даже мощный удар локтем в грудь не остановил безумца.
Оба нео упали и покатились по жухлой траве. Смрад из пасти Рарга шибанул в ноздри Вренгу. Не обращая внимания на боль и кровь, хлещущую из остатков ушей, Гнарр полосовал когтями плечи противника, и с каждым рывком его клыки приближались к горлу врага. Оставалось только одно — хоть как-то прикрыть шею, прижав подбородок к груди. Но надолго ли хватит такой защиты? До тех пор, пока озверевший Гнарр не спустит мясо с его плеч и не порвет жилы?
И тогда Вренг, прижав противника всем своим весом к земле, ударил! Страшно! Головой! Раскрыв пасть навстречу раззявленной пасти врага! Клыками в клыки…
Треск ломающихся зубов услышали все, даже те, кто стоял у костра в стороне от драки. Резкая боль пронзила десны Вренга, кровь хлынула в горло — и своя, и чужая. Веселящий напиток битвы, за который расплачиваются болью, а иногда и жизнью. Но что такое боль для воина? И ради чего ты жил, если до самой смерти ни разу не хлебнул вдосталь собственной крови, замешанной на крови врага?
Гнарр захрипел — и ослабил хватку. Похоже, поперхнулся осколком зуба, а может, просто поддался неожиданной боли. Вренг взревел торжествующе и хватанул окровавленной пастью, метя в открывшееся горло врага.
Были б целы клыки, тут бы Гнарру и конец. А так лишь пасть забил клочьями грязной, вонючей шерсти. Наверно, и у самого такая же, но своя шерсть, как известно, не пахнет. А вот от чужой Вренг слегка задохнулся, хотя мог просто сжать челюсти и попробовать если не перегрызть горло, то задушить врага. Но когда тебе в нос и глотку лезут смердящие, жирные клочья волос, забивая дыхалку, хочешь не хочешь, а челюсти разожмешь.
Вренг разжал пасть, откинул голову назад — и ударил снова. Лбом в нос Гнарра. Но промахнулся, попал в плечо. Там что-то хрустнуло, но радости это не доставило. В голове Вренга промелькнуло: «Почему в плечо? И почему Гнарр так ослабил хватку? Куда это он тянется, почему не дерется?»
Гнарр из клана Раргов, похоже, решил улизнуть. Он почти вывернулся из захвата Вренга, перекрутился в поясе, словно аспид, из которого всегда выжимают ядовитую кровь, прежде чем сожрать.
Вренг торжествующе взревел, занося кулак над головой для решающего удара. Туда, в малое местечко как раз над кровавой тряпкой, совсем недавно бывшей ухом, где кость черепа тоньше всего. Ург сказал не убивать, но, что значат чужие слова, когда разница между живым и мертвым врагом — лишь один твой удар! Ничего они не значат…
Но все-таки Вренг промедлил долю мгновения. Не потому, что вспомнил слова Урга, а оттого, что вдруг увидел, к чему тянется Гнарр.
Совсем рядом на траве лежал нож. Не грубый кусок железа, откованный камнем на камне из куска арматуры, а настоящий боевой нож хомо. Тускло блестящий в свете факела клинок длиной в две ладони, длинная, тонкая выемка вдоль клинка, рукоять, обмотанная кожаной полосой… Все это Вренг увидел отчетливо, прежде чем лапа Гнарра накрыла неизвестно откуда взявшееся оружие…
Гнарр повернулся — и вдруг Вренг очень четко разглядел в его спокойных, ничего не выражающих глазах дорогу. Серую, широкую дорогу, уходящую далеко за линию горизонта и не теряющуюся там, вдали, а плавно поднимающуюся вверх, в такое же серое небо. Отец говорил, что там, за серыми облаками, лежит край, в котором Новые люди, погибшие в битвах, живут полной жизнью — вечно бьются с врагами, которые умирают, но потом возрождаются вновь, чтобы вновь умереть. Что может быть лучше для настоящего воина, в печень которого на две ладони всажен клинок, сработанный руками неизвестного хомо?
— Мы встретимся, Гнарр, — прохрипел Вренг. — Там, за облаками, я подожду тебя…
Гнарр из клана Раргов столкнул с себя обмякшее тело врага и с удивлением глянул на нож, зажатый в его окровавленной лапе. Вторая лапа повисла плетью — наверно, плечо сломано, — но это мало заботило победителя. Откуда здесь взялся нож? Такое оружие без малейшего следа ржавчины не валяется просто так на земле. И потом, Гнарр мог поклясться — в самом начале драки ножа не было! Он воин, он не мог не заметить оружия, лежащего прямо под ногами. И к тому же, самое главное: он не хотел убивать этого Крагга, потерявшего разум. Только проучить…
Но безумный рев Урга над головой прервал рваный ход его мыслей:
— Гнарр убил Вренга! Рарг убил Крагга! Рарг нарушил Закон! Смерть отступнику!
Страшный удар в голову опрокинул Гнарра на землю. Нож вылетел из лапы и улетел в кусты. Гнарр невольно проводил его взглядом… и вдруг увидел в темном переплетении веток чьи-то внимательные глаза, между которыми матово блеснула стальная стрелка шлема, защищающая переносицу от скользящих ударов. Такие шлемы носили только хомо…

Фыф прислушался, напряженно ловя обрывки мыслей Новых людей за стеной. Быстрое переключение контроля над сознанием трех нео его слегка утомило, но не лишило сил полностью, и он пока что мог уловить то, что происходило среди осаждающих.
Крагги орали об убийстве и отступничестве. Рарги защищали своего, не без основания утверждая, что история ночной дуэли слишком уж невероятна. Ззарги чесали затылки, соображая, чью сторону взять, если группировки передерутся, не договорившись. Рев за стеной стоял такой, словно там столкнулись два водопада. Надолго ли затянется этот спор и выльется он в драку или нет, пока неясно…
Но главное было достигнуто!
Краргов больше не существовало. Осаждающие вновь разделились на три отдельных клана, вот-вот готовых вцепиться друг другу в глотки. И, как следствие конфликта, в сплошной линии осаждающих появились неслабые бреши…
Все было сделано быстро. Фыф даже не стал носиться по замку, собирая Грока, Настю, десятников, оставшихся кормовых. Оказалось достаточно мысленного приказа. «Я — Фыф. Всем немедленно собраться у западной башни! Вопрос жизни и смерти!»
Через пять минут небольшой отряд оставшихся в живых защитников Бутырского замка собрался где было сказано. Невыспавшиеся нео протирали глаза, кормовые тупо пялились на собравшихся. Лишь Грок да пара его десятников выглядели достаточно бодро, ну и Настя — как всегда. Спокойный взгляд огромных глазищ, подтянутая фигура, к которой взгляд сам прилипает, и хрен его оторвешь…
«Стоп, — сам себе скомандовал Фыф. — Все будет потом — если вырвемся, конечно».
По губам Насти скользнула едва заметная улыбка. Может, мысли прочитала, а может, Фыфу это только почудилось. Неверный свет факелов, который собравшиеся держали в руках, отбрасывал причудливые тени, благодаря которым что хочешь показаться может…
— Факелы тушим, — приказал Фыф. — Нео огни на стене увидят — тут же сбегутся. Спускаемся по возможности бесшумно, по канатам с западной стены. Нео идут первыми, потом мы с Настей, потом кормовые.
— Почему так? — шепнул Грок.
«Вы — основная ударная сила отряда, — мысленно передал ему Фыф. — У западной стены в районе Полицейской башни остался только один пост Раргов без визуального контакта с остальными. Если его уничтожить, путь свободен. К тому же Настя тяжелая, а кормовые — еще тяжелее. Канаты могут не выдержать».
Фыф хотел было добавить, что Настю он не оставит… Но Грок не стал уточнять детали, лишь молчаливо кивнул.
Канаты и вправду оставляли желать лучшего. Их сплели еще нео, старые хозяева тюремного замка, для того чтобы подавать еду наверх с внутреннего двора сторожам башен. Это были замусоленные до черноты, толстые веревки, сработанные из побегов каких-то растений, напоминающих лианы. При этом изрядно потертые. В нескольких местах были заметны надрывы волокон. Не фатально, но настораживает, потому как падать вниз, в темноту с высоты четырех этажей желания нет ни малейшего.
Но выбирать не приходилось, тем более что счет шел на минуты. Нео любят поорать яростно, с пеной у пасти, но обычно, если дело не доходит до драки, хватает их ненадолго. Поэтому стоило поторапливаться.
Четверо нео, оставшихся в живых из совсем недавно полного первого десятка, бесшумно влезли на стену и привязали канаты. За этой четверкой цепочкой по узким всходам поднялись остальные.
— Ррработают только мои, — негромко прошептал Грок. И пояснил: — Сейчас все нужно делать быстррро.
Настя, которой в основном предназначалось сказанное, молча кивнула. Нео и вправду и попроворнее будут, и полегче, чем самый легкий кио.
— Начали! — все так же тихо пророкотал Грок. Но те, кому предназначалась команда, услышали.
Свернутые в бухты канаты полетели вниз, разматываясь в воздухе. Еще концы веревок не успели коснуться земли, как первая четверка нео уже успела спуститься вниз на треть длины канатов. Фыф про себя даже восхитился — ну прям древний спецназ, который был до Последней войны. Хотя чему особо удивляться? Не зря люди зовут нео «обезьянами». Похожи, что и говорить. И ухватки, и морды лица на обезьяньи смахивают изрядно. Хотя нео тоже много чего про людей говорят, презрительно называя их «хомо». Мол, тупиковая ветка эволюции разумных существ, которая не смогла приспособиться к изменившимся условиям жизни и понемногу вымирает. Да уж… Похоже, правы и те и другие…
Пока Фыф размышлял о великом, отряд нео числом примерно в сорок голов успел скатиться вниз по веревкам. Часовые у костра стояли истуканами, повернув морды не в сторону крепости, а туда, откуда доносились вопли сородичей. Потому они даже пикнуть не успели, как были вырезаны лохматым спецназом.
— Порррядок, — пророкотал Грок снизу.
— Настя, давай ты, — сказал Фыф, изрядно беспокоясь по поводу своей подруги — как-никак, в девушке со скелетом, усиленным танталом, было никак не меньше центнера, если не больше. Но кио, особо не комплексуя по поводу своего лишнего веса, ухватилась сразу за два каната, привязанных рядом, и довольно сноровисто спустилась вниз.
— Вы за мной, — сказал Фыф ближайшему из кормовых и ухватился за канат. — Спускайтесь так же, как и кио, веревки должны выдержать…
Сказал — и запнулся.
Выглянувший из-за облака край луны тускло осветил окружающий пейзаж, и Фыф вдруг увидел глаза кормового…
В этих глазах больше не было тупой покорности животного, специально выращенного на убой. Взгляд кормового был живым и осмысленным.
«Результат моего внедрения в мозг?» — подумал шам.
И ошибся.
«Мы… остаемся, — пронесся в голове Фыфа неуверенный, примитивный мыслеобраз существа, только-только осознавшего, что оно может думать. — Мы… убили нео… их можно убить… мы хотим мстить… и умереть… в бою…»
Фыф крайне удивился. Примитивный кормовой посылает ему мыслеобраз! Невероятно! Кто бы мог подумать, что эти примитивные существа способны общаться на ментальном уровне! Но анализировать происшедшее времени не было, потому Фыф не нашел ничего лучшего, как ответить — не как оператор, управляющий безвольными куклами, а как боец бойцу. Как равный равному:
«Вы можете пойти с нами и отомстить еще многим нео. И для этого не нужно умирать».
Фыф послал одновременно в головы кормовых, стоящих рядом с ним на стене, максимально простой и понятный мыслеобраз. Такой поймет даже ребенок…
Но кормовые его не поняли.
«Здесь… мы родились… Это наш дом… Мы хотим за него драться… Ты бы не стал драться… за свой дом?»
«У меня нет дома», — коротко бросил Фыф, берясь за канат. Кто бы мог подумать, что эти примитивнейшие существа могут не только ментально общаться, но и принимать решения, достойные искреннего уважения.
— Шам, ты что там, заснул вместе со своими корррмовыми? — прилетело снизу. — Давай быстрррее!
Фыф ухватился за веревку и скользнул вниз, сноровисто перебирая лапками и при этом отталкиваясь ногами от стены.
«Прощай, Фыф, — прилетело сверху. — И… спасибо…»
Шам отпустил канат и, спрыгнув на землю, шмыгнул носом. В глазу неизвестно с чего образовалось немного влаги. Кажется, хомо называют это слезами. Неужели такая влага образуется от щемящего чувства в груди, которое возникло, когда существо, выращенное на убой, напоследок назвало его по имени?
— Что с корррмовыми? — пророкотал Грок.
— Они остаются, — коротко бросил Фыф.
— Ты молодец!
Здоровяк нео хлопнул его по плечу так, что Фыф едва не рухнул.
— Коррмовые прикрроют наш отход, и Крарррги не срразу сообрразят, что птичка вылетела из ловушки!
— Они сами… — попытался возразить Фыф, но его уже никто не слушал.
— Уходим обрратно на северро-запад, — заявил Грок, поворачиваясь к своим нео. — Я знаю там места, где можно рраздобыть орружие. А потом мы веррнемся с пулеметами и посмотрррим, какого цвета печень у Крарргов.
— Думаю, того же самого, что и у тебя, — попыталась вставить Настя, но ее слова тоже никто не услышал. Нео Грока лишь одобрительно рыкнули, услышав слова своего вожака. Оружие, месть и добыча — это всегда просто и понятно.
Грок посмотрел на шама.
— Ты с нами?
«Понятно, — хмыкнул про себя Фыф. — Грок догадался про нас с Настей. И по их законам, куда мужик — туда и его баба, так что кио спрашивать необязательно. Думаю, Насте лучше это не озвучивать».
Но ответить Фыф не успел.
— Хомо? — удивленно воскликнул один из десятников Грока.
Действительно, возле костра неслышно появились три фигуры, словно облитые сверкающим металлом. Дружинники Кремля всегда до блеска чистили свои доспехи, при этом натирая их маслом во избежание коррозии… до тех пор, пока не нужно было набросить на них легкую маскировочную пятнистую накидку. Сейчас эти накидки болтались у дружинников сзади наподобие плащей. Понятно. Сидели в кустах, запаковавшись в маскхалаты, а сейчас для пущего эффекта забросили их за спины.
— Сваливать надо, — коротко сказал Данила. — Нео с минуты на минуту будут здесь.
Грок, перехвативший было свой пулемет-дубину поудобнее, немного расслабился. Узнал дружинника, которого видел в компании Ррау и Снайпера.
— Мы уже здесь, — усмехнулся Грок, показав крупные клыки. — И мы уходим на северро-запад за оррружием.
— Снайперу бы это не понравилось, — покачал головой Данила. — Но ты вождь, решай сам.
— Я ррешил, — пророкотал Грок. — Если кто хочет со мной — не вопррос.
— Мы идем на восток, в Измайлово, — сказал Данила. — Если хочешь с нами — не вопрос.
— В другой раз, хомо, — осклабился Грок. После чего взвалил свой пулемет на плечо и нырнул в ночь. Следом за ним серыми призраками растворились во мраке его сородичи.
Фыф с Настей переглянулись — и поняли друг друга без слов. Идти с Гроком значило принять его правила, фактически стать членами вновь зарождающегося клана нео. Или, точнее, инородными телами в этом клане, которых, конечно, будут терпеть до тех пор, пока они полезны, — но лишь терпеть. Стать своими среди Новых людей не получится ни у шама, ни у кио. Да и желания такого у них не было ни малейшего.
— Слишком много у нас с тобой понтов, Настёна, чтобы стать членами обезьяньей семьи, — хмыкнул Фыф и повернулся к Даниле: — Не расскажешь, какого аспида ты забыл на измайловских болотах?
— Давай обсудим это по пути, — сказал Данила, вновь набрасывая на плечи маскировочную накидку. — А то, боюсь, ваши волосатые дружки вот-вот припрутся сюда и обломают нам совещание.

— Почему ты уверен, что они за нами не погонятся? Нео отличные следопыты, и им ничего не стоит с рассветом начать преследовать нас.
Маленький шам поднял глаз на Настю.
— Я не чувствую опасности с той стороны, откуда мы пришли. К тому же Крарги получили то, что хотели: — замок, оружие, которое Грок и его команда не унесли с собой… и мясо.
Фыф нахмурился, вновь вспомнив про кормовых. Удивительно, что люди, откормленные на убой, смогли через столько поколений пронести вполне человеческие эмоции. Нужен был лишь толчок, чтобы пробудить их от двухвекового сна…
Шестеро беглецов сидели у костра, разведенного прямо на кафельном полу просторного подъезда. Похоже, когда-то это была башня-многоэтажка, рухнувшая то ли от взрыва, то ли от времени. А вот подъезд под громадной горой мусора сохранился почти что в первозданном виде.
Этот идеальный схрон нашел Данила, немало полазивший по развалинам. Найти здесь шестерых беглецов было практически невозможно — к укрытию вел неплохо замаскированный узкий лаз. В двух шагах стоять будешь, а входа не разглядишь. Однако кремлевскую разведку не зря с детства натаскивали на такие фокусы. Фыф бы тоже нашел укрытие, если б кто ткнул пальцем на громадную гору мусора и сказал: «Ищи здесь». Но таких сцементированных временем гор поблизости были десятки, а с приятным сюрпризом внутри — только одна.
— А хозяева сюда точно не вернутся? — поинтересовалась осторожная Настя.
— Не должны, — сказал Никита. — Судя по пыли, головешкам от костров и засохшему дерьму, последний раз здесь ночевали с неделю назад. Но если и вернутся, нам все равно под открытым небом ночевать не с руки. Нас мало, а всякой нечисти в округе — море. Особенно по ночам…
И вот теперь они сидели вокруг небольшого костра и ждали, пока поспеет нехитрый ужин. Фыф молча, не мигая глядел на огонь и вспоминал глаза того кормового, что послал ему последний мыслеобраз. Нет, не кормового. И не хомо. Человека. Потому что только человек способен на такие поступки…
— Не мучай себя, — сказал Данила, вороша в костре палкой консервные банки с тушенкой. — Это был их выбор.
— Точно, — кивнула Настя. — Но не будем о грустном, которое уже в прошлом. Ты лучше скажи, дружинник, откуда у вас такие консервы? Без штампа «восстановлено», и банки какие-то странные. Никогда таких не видела.
— Обычные, — пожал плечами Данила. — Сами делаем в Кремле.
— В смысле, не дружина делает, а мясники из гражданских, — пояснил Оряса, который из-за отсутствия боевых навыков во время операции в Бутырской крепости в лощине фенакодусов стерег и, лишь когда все завершилось, присоединился к отряду. Сейчас громадный опричник сидел вместе со всеми и без стеснения с интересом разглядывал красавицу-кио.
— Дружина воюет, а народ под землей пашет, — добавил он, опуская глаза: Настя, заметив столь пристальное внимание, одарила опричника яростным взглядом.
— Пашет — в смысле работает? — уточнил Фыф.
— Пашет в смысле и пашет, и сеет, и урожай собирает, и скотину выращивает, — произнес Никита, машинально поглаживая шрам на щеке. — Под Кремлем многоуровневый город, который начали строить одновременно с метро. Благодаря ему люди и выжили в Последнюю войну. И остались теми, кем были, в отличие от нео и… других.
Никита кашлянул. Похоже, больше от смущения, чем от дыма костра, который то ли через трещины в потолке, то ли через остатки вентиляции вытягивался наружу.
— Других мутантов, ты хотел сказать, — усмехнулся Фыф. — Только это не к нам. Мы с Настеной не мутанты. Мы — рукотворное оружие, спроектированное генетиками еще в конце двадцатого века. Наши предки были добровольцами, а вот у их потомков выбора уже не было.
Маленький шам рефлекторно погладил свои глазные щупальца. Дома, на Острове, среди соплеменников они не казались чем-то неестественным. А вот среди людей Фыф порой чувствовал себя неуютно — особенно когда те напоминали об отличии шама от человека.
— Не напрягайся, — хмыкнул Данила. — Мы, дружинники, тоже генетическое оружие. Мне отец Филарет рассказал все подробно. В то же время, когда вас создавали, ученые головы решили заодно повысить возможности обычных солдат. Чтоб бегали подольше, прыгали подальше, таскали побольше и могли голыми руками любого обычного солдата заломать. Вывели какую-то штуку, правда, я не очень понял, что именно, но назвали эту штуку «ген D». Отец Филарет сказал, что она у всех воинов Кремля есть. И у нас, и у стрельцов, только дружинников готовят серьезнее. Типа, процентов на двадцать мы сильнее и выносливее любого самого здорового гражданского.
Оряса обиженно засопел, но смолчал. Правда, его сопения никто и не заметил.
— Ген D… — задумчиво протянул Фыф. — Может, доминантный?
— Не знаю, — дернул плечом Данила. — Может, и так. Только за ту доминантность расплачиваться приходится.
— Чем же? — приподняла бровь Настя.
— У каждой медали две стороны, — проговорил Никита. Неверный свет костра порождал глубокие тени в углах помещения и играл на лицах присутствующих, порой превращая их в причудливые маски. И из-за этой игры казалось, будто на изуродованном лице дружинника застыла неестественная улыбка. Жуткая — и одновременно гротескно-печальная, словно воин горько сожалел о том, что произошло несколько столетий назад по вине его далеких предков…
— В семье дружинника и обычной женщины всегда рождается только мальчик, — продолжил Никита. — Только воин. Совершенная машина, созданная для убийства. Из дружинника никогда не получится мастерового или пахаря. Однообразный тяжелый труд будет его угнетать и в конечном счете быстро сведет в могилу. Мы как муравьи-солдаты. Охраняем, убиваем — и больше ни на что не годимся.
— Похоже, тебя это гнетет, ёшкина кошка, — подал голос Тимоха, до этого молчавший и упорно глядящий в костер, лишь бы ненароком не поднять глаз на сидящую напротив Настю. — А по мне так это и есть самое мужское дело — охранять да воевать.
— Дело нужное, — кивнул Никита. — Да только совсем недавно, до того как люди вышли на поверхность, в подземном городе число дружинников было строго ограниченно. Воевать-то было особо не с кем, вот нас и выводили поштучно для походов наверх в тяжеленных защитных костюмах. Все равно что туров или фенакодусов. Есть определенное количество воинов для выхода на поверхность в защитных костюмах — и достаточно.
— А сейчас как? — спросила Настя. Было видно — тема размножения суперсолдат внутри старинной крепости ее живо заинтересовала.
— Сейчас все поменялось. С выходом наверх нужда в большом количестве дружинников резко возросла. Тогда князь издал указ «О потомках», и ограничения рождаемости сняли. Теперь вследствие этого указа община может в приказном порядке потребовать от дружинника взять временную жену исключительно для рождения ребенка. А после того, как женщина родит, она вполне может оставить своего дружинника и выйти замуж за другого. Это не считается предосудительным.
— Ты смотри, прям как по писаному чешет, — восхитился Тимоха. — Вот что значит с семинаристами дружбу водить. Они чего только не порасскажут, только успевай лапшу с ушей стряхивать.
Никита пожал плечами.
— Ты, Тимоха, не помнишь и помнить не можешь. Ты ж, считай, только месяц как с подземного тренировочного комплекса вылез. А мы…
— Да-да, — обиженно кивнул Тимоха. — Я знаю. Ты со Степаном и остальными на поверхность еще в противорадиационных костюмах ходили, когда мы все под землей сидели, как хоммуты.
Фыф усмехнулся.
— Чем собачиться, лучше б рассказали, как это вы так ловко очутились в нужное время и в нужном месте.
— Да уж, придется рассказать, — произнес Данила, подбрасывая в костер несколько сухих веток, заранее собранных по дороге.
И действительно, рассказал всё. И о тайнике в Грановитой палате, и об отце Филарете, и о таинственной МКАД, замкнутой петлей опоясывающей Москву, и о высотках-излучателях.
Все слушали внимательно. Оряса даже рот открыл, того и гляди какой-нибудь светляк-пересмешник влетит и гнездо совьет.
— Фантастика, — хмыкнула Настя, когда Данила закончил. — Слишком сложно и невероятно для того, чтобы быть правдой.
— Постапокалипсис тоже был фантастикой до Последней войны, — резонно возразил ей Фыф. — А сейчас мы в нем живем.
— Да уж, — вздохнул Никита. — А судя по старым книгам, красиво люди жили до Последней войны. Никто на Руси ни с кем не воевал, мужики на войне не гибли. Жратвы было от пуза. Если голова на плечах имелась да работы человек не гнушался, можно было любых высот достичь…
— Ага, — перебила его Настя. — Только, согласно историческим документам, почему-то в то время все равно недовольные были.
— Люди всегда недовольны, когда нет войны или перспективы быть расстрелянным, скажем, за неосторожно сказанное слово, — хмыкнул Фыф. — Скучно. Адреналина не хватает. Вот некоторых и тянет на подвиги.
— Ну да, ну да, — кивнула Настя. — Молчу-молчу. Самец-доминант всегда прав, куда уж мне, слабой девушке.
Данила усмехнулся про себя. Бывает же. Красавица-кио и одноглазый шам, которого во сне увидишь — и с непривычки можно заикой стать. А вот поди ж ты…
— Поможете найти этот самый центр управления торсионными полями? — напрямую спросил Данила. — Боюсь, без тебя, Фыф, мы его будем искать, пока не состаримся. И такой боец, как ты, Настя, нам в отряде ой как бы пригодился.
— Ну ты нам помог, долг платежом красен, — пожал плечами Фыф. — Думаю, это не обсуждается.
— Согласна, — кивнула Настя. И добавила негромко: — Хотя чего это я влезла со своим «согласна». Кандоронгаро… тьфу, я все-таки когда-нибудь это выучу, в общем, альфа-самец уже высказался за двоих, омега-самка могла и промолчать.
— Да ладно тебе, — неожиданно для себя смутился Фыф. — Я ж это… я ж за себя говорил…
— Эх, — хлопнул себя по коленке Тимоха. — Кому расскажу в Кремле, что в дальний рейд ходил вместе с шамом и кио, никто ж не поверит. Скажут, брешет служивый, ёшкина кошка…
— Тихо!
Данила поднял руку.
Все мгновенно застыли, словно живые статуи. Даже дыхания соседа не было слышно, лишь тихонько потрескивали головешки в костре да снаружи, со стороны входа доносилась какая-то глухая возня.
Данила одним плавным движением сорвал с плеч маскировочный плащ и накрыл им костер. Огонь зашипел недовольно под плотной материей, словно рассерженный лысый ёж, но прожечь ткань не успел — и умер под ней, выпустив наружу клуб вонючего дыма.
Мрак моментально заполнил помещение. Хотя нельзя было сказать, что в холле когда-то роскошного подъезда воцарилась абсолютная темнота. На стенах просторного помещения в изобилии росла серая плесень, имеющая свойство слабо фосфоресцировать в темноте. Продукты в подвале, зараженном этой гадостью, протухают меньше чем за сутки. Но перед тем, как, вдоволь наматерившись, хозяин начнет засыпать тот подвал землей, он все-таки не сможет отказать себе в удовольствии полюбоваться призрачным свечением серой плесени.
Света растение-паразит давало мало, но вполне достаточно, чтобы сориентироваться в темноте. Фыф видел, как дружинники сноровисто рассредоточились по холлу, выбрав в качестве укрытий неплохо сохранившиеся колонны и при этом контролируя каждый свой сектор. Оряса спрятался в закутке консьержа — как только поместился в крохотную комнатушку, непонятно. А Настя просто шагнула к стене, на которой болтались ржавые остатки почтовых ящиков, прижалась к ней — и стала почти невидимой. Редкое искусство сливаться с окружающими предметами, доступное лишь змеям-аспидам и киборгам с их пластичными, тренированными телами.
«Фыф, глянешь, кто это?» — пришел мысленный посыл от Данилы.
«Гляну. Как пойму, дам сигнал всем».
«Какой сигнал?»
«Заору», — пояснил шам.
«Принято».
Закончив короткий обмен мыслеобразами, Фыф особо морочиться не стал. Потухший костер был огорожен бортиком из обломков бетона — наверно, бывшие хозяева схрона постарались. Ну шам недолго думая и прилег на побитые, холодные плитки пола, положил лапки на бортик, а голову на лапки и стал ждать. Эх, был бы с собой старый верный «Кедр», все б спокойнее лежалось… Но какой смысл в автомате без патронов? Правильно, никакого. Потому «Кедр» остался в Бутырском замке, а из оружия все, что осталось у шама, так это нож за голенищем сапога да способность влезть в голову существу, которое сейчас двигалось по проходу с немыслимой скоростью.
Ну Фыф и влез…
И тут же пожалел о содеянном.
Мозг твари излучал волны такой запредельной ненависти, что шама даже слегка тряхнуло, словно к его голове подвели кабель высокого напряжения. А когда Фыф очнулся от шока, тварь уже почти выбралась из лаза. Она лишь притормозила немного, высунув голову и оценивая обстановку…
«Чужие… Чужие в моем доме… Мясо в моем доме… Свежее мясо… Теплая кровь…»
Мыслеобразы твари бились в голове Фыфа, словно пульс, каждый удар которого был сравним по силе с ударом колокола. Слов, естественно, не было. Были очень яркие образы, картинки, от которых шама изрядно покоробило.
«Шестеро… Убить половину из них… Съесть мясо… Оставшихся сделать тенями…»
Последнее Фыф не понял — мыслеобраз был темным, неопределенным, слегка размытым. Но и без того ясно: ночного гостя надо валить, пока он не сделал то же самое с теми, кто сейчас затаился в полумраке холла. Ну Фыф и заорал, как обещал:
— Мочите гада!!!
Что это именно за гад, шам представлял слабо. В мыслях твари не проскочило ни единой картинки самоидентификации. Но пытаться понять, что именно за пакость лезет к ним в гости, было поздно. Надо было действовать!
Фыф видел, как черными, размытыми от скорости силуэтами к неведомому противнику бросились трое дружинников и Настя. Пятый боец, по сравнению с товарищами большой и неуклюжий, вылез из коморки консьержа и тоже побежал туда, куда и все, но при этом явно не поспевал за четверкой профессиональных воинов.
Тварь не испугалась стремительной атаки, не попыталась убежать. Она одним плавным, текучим движением выползла из тоннеля — и ударила на опережение.
Фыфу не надо было напрягать зрение, для того чтобы разглядеть в полумраке все подробности битвы. Он видел происходящее одновременно глазами всех участников смертельной рубки…
В лицо Никиты метнулось что-то толстое и гибкое, смахивающее то ли на ветвь хищной ивы, то ли на щупальце. Однако дружинник не сплоховал. Резко ушел в сторону и рубанул мечом — длинно, с оттяжкой, одновременно и разрубая, и разрезая. Фыф прямо почувствовал ладонями сопротивление чужой плоти… и сразу же невольно зажмурился от дикого вопля, ударившего по ушам.
Тварь визжала от боли и ярости, и казалось, что от ее визга словно тонкие ниточки рвутся нервы и начинают мелко, омерзительно вибрировать внутренности — так, что страшно пошевелиться, лишь бы невольным движением не усилить эту вибрацию.
Все атакующие невольно застыли на месте.
«Парализующий крик», — пронеслось в голове Фыфа. Его тоже визг твари приковал к полу, но разве могут чьи-то вопли остановить мысль?
«Настя!!!»
В этот посыл Фыф вложил всю свою ментальную силу, с трудом поднакопленную после вчерашнего боя. Немного, но от души! Так, что собственный мозг чуть не взорвался от перегрузки. Но Настя услышала и вовремя выпала из наведенного коматоза.
Струя пламени, вырвавшаяся изо рта кио, на мгновение ярко осветила помещение. И тогда Фыф увидел, как жидкий огонь, словно кокон, объял тело твари, занесшей над головой Тимохи неповрежденное щупальце с мечевидным когтем на конце.
Визг монстра мгновенно превратился в хрип — наверно, пламя опалило ему глотку на вдохе. Щупальце чудовища изменило траекторию и принялось короткими, яростными, невероятно быстрыми ударами сбивать огонь со своего корчащегося тела.
Именно чудовище… Другим словом это существо было не назвать. Сквозь языки пламени мелькали то огромная пасть с длинными треугольными зубами, то конечности, в нижней части похожие на широкие, зазубренные мечи, то черные сферы огромных, немигающих глаз насекомого, наверняка обладающего способностью прекрасно видеть в темноте.
При этом было понятно: огонь никоим образом не причинил монстру фатальных повреждений. Так, временное неудобство, с которым он уже практически справился. Щупальце с мечевидным когтем не просто сбивало огонь. Оно заодно по живому сдирало дымящуюся, обожженную шкуру, при этом чудовище не обращало внимания на боль. И Фыф, будучи сейчас частью мозга этой омерзительной твари, понимал: наплевать ей на собственную плоть, обладающую способностью регенерировать почти мгновенно…
При виде пламени от ступора очнулись и дружинники. Их мечи взметнулись вверх практически одновременно. Три удара слились в один, и твари это явно не понравилось. Уходя от смертоносных клинков и спасаясь от огня, она кувырнулась в сторону, окончательно сбив с себя пламя и оставив на полу широкий кровавый след. Кувырнулась — и вдруг исчезла, словно ее и не было никогда.
Дружинники застыли в нерешительности. Фыф — тоже. Твари не было видно… но в то же время она была здесь. В голове шама словно пульсирующие комки запредельной ненависти бились ее мыслеобразы:
«Убить… убить… теперь убить всех… мясо… кровь… чтобы восстановиться… много мяса и крови…»
— Наверху! — заорал Фыф. — Она наверху!!! На потолке! Все в стороны!!!
Дружинники и Настя поняли сразу — и отпрыгнули к стенам. А вот здоровенный хомо замешкался. В руке он вместо меча держал длинную плеть, на которую наступил в суматохе и выронил. Нагнуться и поднять странное оружие — мгновение! Но иногда мгновение — это очень много…
Невидимая тварь падала сверху, нацелив нижние конечности, словно копья, в спину хомо. Фыф прям увидел ее глазами две точки под лопатками здоровяка, куда должны были войти зазубренные костяные лезвия. И ощутил во рту вкус чужой слюны, почувствовал, как это прекрасно — вонзить зубы в живую, трепещущую плоть, хлебнуть горячей крови и ощутить, как, получив необходимое, тело начнет стремительно восстанавливать утраченные клетки…
Что можно сделать за четверть мгновения, даже если ты в качестве наблюдателя находишься в мозгу двух существ, жертвы и охотника? Да ничего. Разве что ощутить, как это, когда твои сердце и легкие пронзают костяные мечи. Или есть еще вариант — показать жертве то, что падает на нее сверху, невидимое обычным взглядом. Сомнительная помощь. Но когда более ничем не можешь посодействовать, что еще остается для очистки совести, чтоб потом самому себе сказать: «Ну вот, я сделал всё, что мог. Вернее то, что пришло в голову…»
Фыф был на тысячу процентов уверен, что делает глупость. Все равно что снять мешок с головы приговоренного к казни — мол, не фиг тебе быть в неведении, на, рассматривай в деталях, как тебе сейчас башку срубят.
Но свершилось невероятное…
Не разгибаясь, здоровенный хомо ударил своей плетью назад, словно в бане себя веником по спине хлестанул. Ударил — и, немыслимо извернувшись, упал на бок, всем своим немалым весом шлепнувшись на пол.
Послышался короткий взвизг, удар, треск костяных мечей, ломаемых о старую напольную плитку, и дробный топот дружинников, бросившихся к месту падения чудовища.
Но убивать было уже некого. Монстр был мертв, и вместе с жизнью пропала его невидимость. Он лежал на полу, словно подбитый боевой робот Последней войны, опираясь на обломки своих костяных мечей, а внизу, под ним, возился и орал хомо, силясь выбраться из-под тяжелой туши.
— Да помогите же, ёксель мать! Я ж сейчас задохнусь от вонищи или оно меня раздавит на хрен! Из него какая-то пакость течет! Что вы там возитесь?
— Не шебурши, Оряса, — проговорил Данила, хватаясь за безвольное щупальце дохлой твари. — Щас сдернем. Тимоха, хватайся за второе, а Никита с Настей за голову. Раз-два, взяли!
Мертвое тело чудовища шлепнулось на пол, словно мешок с навозом. Здоровый хомо поднялся на ноги, удивленно оглядывая себя. Данила вытащил из валяющегося на полу вещмешка факел, сорвал с него чехол, чиркнул огнивом. Пропитанная смолой пакля сразу занялась, в холле стало светлее.
— Повезло тебе, жук-медведь, — хмыкнула Настя. — Ловко ты на бок шлепнулся, аккурат меж мечами потолочника умудрился втиснуться. А плетью отработал ну прямо чудо какое-то, будто глаза у тебя на заднице.
— Сам удивляюсь, — недоуменно проговорил Оряса, от изумления пропустив мимо ушей все колкости вредной кио. — Будто подсказал кто-то, что делать и куда бить. Сам бы я, ей-ей, никогда…
— Вот ему спасибо скажи, — произнесла Настя, подходя к Фыфу и чмокая его в лысую макушку. — Он у меня умница, за что и люблю.
Данила усмехнулся, в очередной раз подивившись про себя: бывает же, шам плюс кио равно любовь! И повернулся к трупу чудовища.
— Потолочник какой-то неправильный, — проговорил он, поднося факел к морде с фасеточными глазами. — Как он сдох, мне понятно. Оряса ему концом шалапуги меж глаз заехал, лобную кость разнес. Осколки кости проткнули мозг — и привет. Повезло нам, короче. Только вот что. Я меньше месяца назад совсем другого потолочника видел. Помнишь, Фыф? Того, что мы с тобой и Снайпером завалили. Тот был меньше раза в полтора, и щупальца у него недалеко от человечьих рук ушли, как и все остальное, кстати. А это вообще жуть какая-то. Ничего общего с человеком. Осьминог не осьминог, муха не муха…
— Мутация, — уверенно проговорил Фыф. — Что-то меняется в мире. Если б мне кто вчера сказал, что я смогу остановить летящую стрелу, я бы рассмеялся ему в лицо. Сегодня же мне не до смеха. Я уверен: это самка того же самого потолочника, что мы видели, но только сильно изменившаяся под влиянием этого «что-то». И что это — я не знаю. Но чувствую… здесь.
Фыф приложил ладонь ко лбу.
— Ты читал мысли этой твари, — медленно проговорила Настя. — И поэтому мы все живы. И там, в замке, если б не ты… Короче, меняйся, Фыф. Мне кажется, в твоем случае это к лучшему.
— Не знаю, — покачал головой шам. — Не знаю… Кстати, эта пакость думала о том, чтобы половину из нас сделать какими-то тенями…
Настя мгновенно изменилась в лице. Фыф был готов поклясться, что никогда не видел невозмутимую кио настолько встревоженной.
— Раненые есть? — быстро спросила Настя, обведя глазами присутствующих.
— Да нет, вроде повезло, — ответил Данила, обведя глазами присутствующих.
— Это точно, повезло, — хмыкнул Никита. — Мне вот только слегка эта тварь руку оцарапала. Сейчас перевяжу, завтра затянется…
— Покажи! — бросилась к дружиннику кио.
— Да вот, гаденыш слегка когтем чиркнул, — удивленно протянул вперед руку дружинник. — Ерунда, кровь уже остановилась…
Обеспокоенный реакцией Насти, Данила сунул факел поближе. Действительно, на тыльной стороне руки Никиты слегка вспухла небольшая продольная рана. Крови и вправду не было, но кио это не успокоило.
Из ее ладони, словно молния, вылетел узкий клинок. Короткий рубящий удар — и кисть дружинника пересек разрез от запястья до промежутка между средним и безымянным пальцами, словно черта, проведенная тонким углем. Но уже через мгновение рана расширилась… и кисть руки распалась надвое, словно рыбий хвост. Из раны потоком хлынула кровь, черная при неверном свете факела.
— Ты… что делаешь?
Никита с недоумением перевел взгляд со своей искалеченной руки на кио. Но Настя на его вопрос не обратила ни малейшего внимания.
— Быстрее снимайте с него кольчугу, накладывайте жгут! — скомандовала она. — Если повезет, парень потеряет только руку до локтя!
Тимоха открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Данила уже действовал. Несколько быстрых движений — и броня Никиты, сплетенная из множества стальных колец, уже валяется на полу, а Данила фиксирует на руке раненого нехитрое приспособление из кожаного ремешка и деревянной палочки, которое имеется у любого кремлевского бойца. Четыре оборота палочки, засунутой под ремень, — и шрам на лице Никиты, наконец, слегка дернулся от боли. Если не задеты крупные нервные центры, информация о ранении холодным оружием всегда доходит до мозга с опозданием…
— Что-то меня слегка повело, братцы, — улыбнулся слегка побледневший Никита. — Присяду-ка я, пожалуй.
— Присядь. А лучше приляг, — сказала кио. — Дай-ка я гляну в твои глаза, воин. А ты, Данила, пока зашей и перевяжи ему руку. Зараженная кровь уже стекла. Может, и руку отнимать не придется…
Фыф, пока еще на автомате державший под контролем сознание всех присутствующих, с удивлением отметил, что Настя сама не верит тому, что говорит. Что это? Осознанная ложь во спасение или же что-то другое? Но что? Может, она тоже меняется, но в какую сторону?..
Голова Никиты безвольно лежала на коленях кио, глаза закрыты, даже в полумраке видно, как резко выделился шрам на побелевшем лице. И лысому ежу понятно, что силы внезапно оставили дружинника. Хотя кого они не оставят после эдакой кровопотери?
Данила сноровисто проверил, целы ли кости рассеченной кисти, достал портативную аптечку и быстрыми, отработанными движениями заштопал рану. После чего перевязал руку дружинника, снял жгут и вопросительно взглянул на Настю. Тимоха с Орясой пока помалкивали, стоя в сторонке, но и в их глазах читался немой вопрос.
— Хорошо, — кивнула кио. — Я расскажу. Профессор Кулагин, помимо работ над усовершенствованием своих киборгов, занимался также изучением других оборонных биоконструкций, созданных незадолго до Последней войны. И поскольку все кио подключены к общей информационной базе, я знаю несколько больше, чем вы.
Так вот. Перед вами действительно очень крупный экземпляр самки, а вернее, матки потолочника. В естественной среде она и быстрее мужских особей, и вооружена получше. Только она не вынашивает потомство. Самка либо питается враждебными биологическими формами, либо заражает их особым секретом, который превращает человекообразных в потолочников. Вот и все размножение. Зараженные мужские особи становятся ее «тенями», охранниками и добытчиками пищи. А женские превращаются в таких же самок, как и она сама. Правда, Кулагин выяснил, что в определенный момент разросшаяся популяция потолочников может начать процесс самоуничтожения: самки начнут воевать друг с другом. Сначала они бросают в битву свои «тени» и, если победа не достигнута, подключаются к разборке сами. Возможно, данный механизм был специально заложен создателями этой машины смерти. Сбросили несколько самок потолочника, скажем, в метро — и сиди себе, кури, жди результатов зачистки, после которой эти твари просто поубивают друг друга.
Похоже, наша подруга подрастеряла где-то свои «тени» и очень обрадовалась, что человекообразные пришли прямо в ее логово. Возможно, кто-то ее преследует. Потому она и не усыпила нас Шепотом Призраков, а поспешила побыстрее насытиться и обзавестись новым отрядом «теней».
— Шепотом Призраков усыпляет, визгом парализует, «тенями» дерется, плюс у самой костяные мечи и ядовитые щупальца, — пробормотал Фыф. — И кто ж тебя, моя прелесть, такую выдумал?
— Не хотел бы я встретиться с тем, кто загнал ее сюда, — задумчиво проговорил Данила. — А фенакодусов-то мы снаружи оставили…
— Может, им убежать удалось? — немного жалобно проговорил Тимоха. — Мой Артакс, даже если и ускакал со страху, точно вернется…
— Тихо! — внезапно довольно резко скомандовал Данила. — Смотри!
Никита, голова которого все это время лежала на коленях Насти, пошевелился и открыл глаза. Только это уже не были глаза человека. На Данилу жутко и равнодушно смотрели абсолютно черные глазные яблоки… которые медленно, но неотвратимо увеличивались в размерах. Послышался легкий треск… То ли это в процессе трансформации ломались кости глазниц раненого под ужасающим давлением изнутри, то ли это был треск разрываемого бинта на руке Никиты, из-под которого уже показался кончик щупальца с пока еще небольшим мечевидным коготком на конце.
— Настя! — заорал Фыф, бросаясь к девушке. Но та продолжала спокойно сидеть на месте, поддерживая руками голову раненого…
Уже не дружинник Никита, а нечто другое, страшное, чуждое человеческому пониманию попыталось приподняться с пола… и вдруг его голова слегка дернулась. Один черный глаз лопнул изнутри. Второй же, словно в недоумении, застыл в глазнице, полуразрушенной мутацией. Небольшое щупальце, почти на локоть успевшее вылезти из-под бинта, забилось, царапая когтем плитку пола и разбрызгивая во все стороны капли, слегка зеленоватые в призрачном свете серой плесени.
Дружинники невольно сделали шаг вперед, их руки автоматически легли на рукояти мечей.
Но клинки так и не покинули ножен.
— Он мертв, — сказала Настя, аккуратно кладя на пол голову того, кто всего десять минут назад был Никитой. — Я надеялась, что яд не достанет до мозга. Выходит, надеялась напрасно. Лишь один кио из двадцати выживает после инициации маткой потолочника. По людям у меня статистики нет, но думаю, что шансов у вас еще меньше…
Она поднялась на ноги. Из ее ладони торчал штык, с которого на пол тягуче упала черная капля. Настя достала из кармана комбеза тряпочку и тщательно обтерла узкий клинок, после чего тот сам собой втянулся обратно в руку девушки.
Тимоха ошарашенно смотрел на кио, словно не мог поверить в увиденное только что.
— Как же так? — прошептал он. — Она нашего Никитку… своим штыком в затылок…
— Успокойся, воин, — неожиданно сурово прервал его Данила. — Это был уже не наш Никита. И я очень надеюсь, что если вдруг со мной произойдет нечто подобное, то ты сделаешь для меня то же самое, что сейчас сделала Настя для Никиты.
«А Данила-то вырос, — неожиданно для себя подумал Фыф. — Меньше чем за месяц из довольно несовершенной машины для убийства превратился в настоящего командира, вполне способного управлять такими машинами. Вон Тимоха после его слов мигом собрался, пришел в себя. И ведь реально, случись такое с любым из нас, теперь воткнет меч в затылок не задумываясь…»
— Оряса, достань консервы из костра, поедим на ходу, — скомандовал Данила. — Так, самка потолочника почти возле стены валяется… Хорошо. Быстренько нарезаем со стен серую плесень и заваливаем ее. Только осторожно, руками за ворс не хватайтесь, он может кожу растворить.
— Зачем нам эта гадость? — поинтересовалась Настя.
— Плесень сожрет самку потолочника за сутки, — пояснил Данила. — А Никите могила будет… На века.
Кио слегка пожала плечами, но ничего не сказала. Даже, выпростав из ладоней свои штыки, помогла срезать со стен несколько пластов плесени-паразита, недовольно шевелящей тонкими щупальцами-ворсинками. Правда, недовольство серой субстанции моментально исчезло, едва она коснулась свежей плоти дохлого мутанта. Серый ковер, которым дружинники накрыли самку потолочника, шевелился, и из-под него слышались тихие звуки, напоминающие чавканье.
— Всё, уходим, — скомандовал Данила. И еле слышно добавил: — Если ты есть… упокой душу героя.

Снаружи не оказалось никого. Ни неведомого чудовища, загнавшего самку потолочника в ее логово, ни фенакодусов, оставленных дружинниками возле лаза. Следов борьбы тоже видно не было. Видимо, умные кони-мутанты, заранее почуяв опасность, разбежались от греха подальше.
— Ну что ж, пёхом оно иногда и сподручнее получается, — философски заметил Данила. — Пошли, что ль.
— Мой Артакс точно обратно в Кремль побежал, я знаю, — уверенно заявил Тимоха. — Он у меня умный, прям как человек.
Фыф улыбнулся про себя. Как часто хомо подменяют истинные знания такой вот уверенностью. Им просто легче жить, когда они верят в то, во что хотят верить. Хотя, возможно, в этом их сила. Шамы верили лишь в Великий Атом, в познаваемую вселенную, в то, что можно пощупать руками или ментально. Хомо умели верить в то, что никогда не видели, чего, возможно, не было никогда, — и вполне могли отдать жизнь за эту придуманную веру. Странные существа. Но в то же время сильные, целеустремленные, за которыми можно идти не задумываясь… особенно когда больше некуда идти.
Они шли, тщательно выбирая дорогу в развалинах, густо поросших мхом, лишайниками и вездесущей серой плесенью, что в этих местах росла не только в подземельях, но и на поверхности. Казалось, что природа специально наворотила тут непроходимые лабиринты, чтобы путники потратили побольше времени, сбивая ноги об торчащие из земли куски бетона, обломки кирпичей и ржавые прутья арматуры, порой сплетенные в клубки, словно хищные змеи-аспиды в брачный период.
— Твою мать, — смачно ругнулся Оряса. — Чуть больше километра отмахали, а устал как последняя крысособака.
— Надо бы направление скорректировать, — сказал Данила. — А то будем плутать здесь до зимы.
Он указал на довольно высокий холм, возвышающийся неподалеку, который на фоне бледной рассветной луны выглядел словно горб громадного жука-медведя, решившего заночевать на открытой местности.
— Залезем, посмотрим, что вокруг творится, путь наметим.
Никто из отряда не сказал ничего ни за, ни против. Слишком все устали после ночного боя и последующего перехода по экстремально пересеченной местности. Тащиться на холм? Да пожалуйста. В таком состоянии все равно куда, лишь бы не упасть клювом вниз и не отрубиться. А спать нельзя, ведь неспроста сбежали дрессированные с жеребячьего возраста фенакодусы. Значит, бродит в развалинах нечто, способное напугать одного из самых опасных хищников этого мира. И стоять столбом нелогично. Значит, надо идти. И постараться хоть куда-нибудь дойти до рассвета…
Подъем на холм оказался неожиданно нетрудным. Наверняка под этим холмом находилось большое здание, занесенное землей и мусором. Бывает такое. Стоит себе дом на перекрестке ветров, и потихоньку сносит на него со всех сторон всякую гадость, которую те же ветра и утрамбовывают. В результате среди обычных, привычных глазу развалин образуется такая вот симметричная возвышенность, на которую лезть особо и не напряжно — неизвестно откуда взявшийся ветер довольно сильно дует тебе в спину, словно приняв за большой ком мусора, который надо непременно загнать наверх.
Не прошло и получаса, как путники уже стояли на вершине холма. Пока шли, у каждого в груди теплилось: а вдруг сейчас заберемся, и откроется нам сверху нечто эдакое, интересное, удивительное. Говорят, в старину даже такой спорт был, альпинизм назывался. Поднимались люди на неприступные скалы с риском свернуть себе шею. Только вот зачем лезли — большой вопрос. Наверно, ради этого чувства: вот сейчас залезу — и откроется мне сверху что-то другим недоступное…
Фыф сплюнул. Очередной самообман, придуманный хомо. Ничего нового сверху видно не было. Перед ними во все стороны расстилался довольно однообразный пейзаж. Руины зданий, либо выщербленные ветрами и похожие на окаменевшие скелеты, либо полузанесенные мусором. Похоже, в этой местности крыш-трава не росла. Целых домов в пределах видимости не наблюдалось. Лишь развалины, развалины, развалины… И странный холм под ногами, формой напоминающий гигантскую пятиконечную звезду. Похоже, когда-то это было здание необычной архитектуры. Ну да, припоминается — в Москве в форме звезды был построен Центральный академический театр Российской Армии. А сейчас от него осталась лишь гора прессованного мусора, с которой удобно рассматривать другие аналогичные горы, что всего двести лет назад были прекрасными строениями цветущего города…
Горизонт слегка заалел, будто кровь проступила из-под серого от грязи бинта. Луна спряталась за свинцовые тучи, уступая место более агрессивному конкуренту, отчего стало видно немного дальше. Ночь еще боролась за свои права, но ее черные бастионы были готовы рухнуть с минуты на минуту…
— Смотрите! — вдруг воскликнула Настя, указывая на восток.
Там, в той стороне, откуда восходило солнце, гораздо ярче зашоренного тучами светила горели две звезды. Они словно плыли над развалинами в предрассветном тумане, сверкая неестественно ярко для этого серого, унылого мира…
— Что это? — немного потерянно спросил Оряса, ни к кому конкретно не обращаясь и наверняка не надеясь на ответ. Просто свойственно человеку задавать глупые вопросы, когда он сталкивается с чем-то чуждым, странным, непонятным…
Но ответ неожиданно пришел оттуда, откуда его никто не ждал.
— Излучатели, — довольно спокойно ответил Данила. — Это горят шпили высотки Красных ворот и гостиницы «Ленинградская». Что-то разбудило их, возможно какой-то неконтролируемый выброс энергии. Например, след Буки. И сейчас они, пробудившись, накачивают энергией МКАД. Так что, если мы не поторопимся, контур замкнется…
— А МКАД — это что? — еще более растерянно спросил Оряса.
Понять его было можно: напросился мужик в рейд, думал, поучит приемчики разные, посмотрит, каков он, мир вокруг Кремля, — и домой. А тут на тебе: мутанты, излучатели, МКАД какой-то…
— Московская кольцевая автодорога, — пояснил Данила. — Что такое «автодорога», я сам не особо понимаю. Вроде как это обычный тракт, что вокруг Москвы петлей лежит. И многие несчастья от той петли случиться могут, коли мы не найдем то, что ею управляет.
— И что будет, если не найдем? — поинтересовалась Настя.
— Не знаю, — покачал головой Данила. — Но отец Филарет, который послал меня в этот рейд, был очень обеспокоен. Помнишь про Черный Свет, который недавно появился в кремлевских подвалах и до смерти спалил жениха дочери трактирщика Бармы? Думаю, что все это звенья одной цепи, которую если не распугать, то большая беда приключиться может.
— Прав твой отец Филарет, — неожиданно для самого себя произнес Фыф. — Я знаю… я уже несколько дней чувствую — что-то не так. Происходит вокруг нечто, а, что именно, понять не могу. Тревожно. Воздух будто дрожит, и в нем что-то меняется. И исходит это оттуда.
Фыф показал рукой на восток. И добавил:
— Излучатели — это только следствие. Причина там.
Они смотрели туда, куда указал лапкой маленький шам, и каждый понимал: никто, кроме них, в этом мире не сможет предотвратить неизвестную беду, что зреет в той стороне, где сейчас восходит набрякшее небесной кровью багровое солнце…

Снайпер

Они были слишком упорны даже для голодных мутантов, преследующих добычу. Потеряв двоих загонщиков из группы, любые охотники призадумались бы: а может, ну его на фиг такой трофей? Может, поискать более простой способ насытиться и заодно удовлетворить неодолимую тягу к опасным развлечениям?
Но охотники попались какие-то туповатые — и оттого крайне опасные в своем тупом стремлении к цели.
Их целью был я. Хорошо вооруженный, но изрядно уставший. Даже у воина, способного добыть в мертвом мире отличное оружие, порой наступает некий предел физических сил, когда он готов рухнуть, плюнув на все. Мол, жрите, суки, авось подавитесь каким-нибудь старым осколком, прижившимся в моем теле, испещренным старыми шрамами, словно топографическая карта контурами оврагов и старых дорог.
Я уже готов был упасть — но никогда бы этого не сделал. Странное чувство. С одной стороны — тело ноет, стонет, мол, пощади, хозяин, сил моих больше нет. Но ты все равно идешь, выдирая берцы из болотной жижи, спотыкаясь, падая и поднимаясь снова. Просто потому, что не умеешь иначе. Просто потому, что если иначе, то это уже будешь не ты…
— Они смыкать кольцо, хозяин, — жалобно проговорил робот, похожий на небольшую летающую тарелку или, скорее, на пару сложенных вместе глубоких эмалированных тазов, из которых торчали восемь длинных ножек и единственный многофункциональный манипулятор. В отличие от человека, по болоту робот передвигался довольно легко, ловко перепрыгивая с кочки на кочку и умело распределяя свой вес на зыбкой поверхности.
— Знаю, — прохрипел я, после чего закашлялся и выплюнул комок вязкой слюны. Ядовитые болотные испарения еще никому не прибавляли здоровья. — Знаю. Уходи, Колян. Еще не хватало, чтобы они и тебя разобрали на шестеренки. С них станется. Похоже, это какие-то религиозные фанатики. Другие давно б съехали с темы и отвязались.
— Я не хотеть бросать тебя, — проговорил робот, опасливо поводя из стороны в сторону подвижными видеокамерами, напоминающими крабьи глаза. — Я хотеть помогать тебе дальше. Мой химический анализатор барахлить, но я и так могу говорить, что этот болото опасен для хомо. Видишь этот пузыри, что подниматься со дна? На хомо газ, который быть в этих пузырях, действует подобно закись азота. Ты, наверно, сейчас хотеть спать, Снайпер, чувствовать себя усталый? Напряги свой силы, надо идти быстрее.
— Ну вот, ты наконец выучил мое прозвище, — усмехнулся я. — Но самой лучшей помощью будет, если ты сейчас свалишь. Пока еще есть возможность. Напрягать мне уже нечего…
Действительно, проклятый газ сделал мое тело свинцовым. Похоже, неслучайно человекообразные мутанты загнали меня в это болото. Вопрос: зачем, если могли запросто пристрелить из засады? Ответ прост. Я нужен им живым. И на следующий вопрос «за каким хреном я им облокотился?» ответа у меня не было…
…Они встретили меня возле дороги, ведущей на северо-запад.
Если ты часто целился в других и при этом умудрился остаться в живых, то, скорее всего, научишься чувствовать, как кто-то целится в тебя. Хлопок тетивы о щиток на предплечье лучника я услышал уже в перекате, а смазанный росчерк стрелы, пролетевшей сквозь то место, где я только что стоял, увидел краем глаза, когда нажимал на спусковой крючок своего автомата.
Выстрелил я не целясь, короткой очередью, метя в переплетение ветвей, из которого прилетела стрела. Короткий болезненный взвизг, раздавшийся оттуда, тут же сменился булькающим хрипом. Ага, судя по звуку, подлый враг словил пулю в дыхалку. Значит, в ближайшее время петь не будет. Стрелять — тоже, ибо со свинцовым подарком в легком не до развлечений.
Правда, в следующее мгновение перекат пришлось повторить, после чего в то место, где я до этого прилег пострелять, дрожа, словно от возмущения, воткнулись сразу две стрелы и короткое метательное копье.
Я негромко ругнулся матом по-французски — в свое время нахватался хороших манер в Легионе. Автомат, оно, конечно, замечательно, но, когда ты на открытой местности, а противник в лесу, преимущество автоматического огнестрела перед доисторическим оружием сходит на нет.
Поэтому я, проорав: «Колян, за мной!» — рванул в сторону, противоположную от опасного леса, не подозревая, чем чревата местность, на первый взгляд показавшаяся вполне безобидной…
Болота бывают разные. Лесные с веселыми лужайками. Моховые, похожие на спину доброго, мохнатого зеленого зверя. Травяные, по которым так хочется погулять с девушкой, срывая яркие цветочки для любимой… Что ж, любой убийца, затаившийся в засаде, должен хорошо замаскироваться, если хочет заловить добычу.
Мои убийцы умели маскироваться. И те, которые прятались в лесу, и тот, который прикинулся негустыми зарослями кустов. В эти кусты я и вломился, не подозревая о подвохе.
В свое время по болотам я исходил немало километров. Но такое мне попалось впервые. Кустарник и кустарник, от местной растительности ничем не отличающийся. И почва под ним с виду твердая, надежная… пока по ней не пробежишь метров сто.
Неладное мы с сервом почуяли одновременно. Сначала я почувствовал странный сладковатый запах, а потом услышал позади мощное «плюх!».
Обернувшись, я увидел Коляна. Все его восемь ног провалились в землю, сам же робот лежал на брюхе, при этом еще больше напоминая потерпевшую аварию глазастую летающую тарелку.
— Не беспокоиться за меня, хозяин! — проорал он, осторожно вытаскивая из «земли» две ноги. — Мой обладать положительный плавучесть и не тонуть. Мой суметь выбраться отсюда. Но твой будь осторожнее! Это болото!
— Спасибо, кэп, — проворчал я, вытаскивая ногу из внезапно образовавшейся под ней густой зеленой жижи.
Все разом стало понятно. Странное болото-мутант наверняка было сформировано какой-то разновидностью плотоядной растительности. Из-за своей медлительности не способной ловить добычу, как хищные деревья, но при этом достаточно сообразительной для того, чтобы изображать из себя твердую землю. Причем ровно до тех пор, пока пища сама не заберется слишком далеко и уже точно не сумеет вылезти из смертельной ловушки.
А еще болото умело выделять какой-то газ. Если не отравляющий, то усыпляющий точно. Я вдруг ощутил, что страшно, нереально хочу спать и сил на дальнейшее передвижение у меня нет и в помине. Правда, это не помешало мне вскинуть АК и выстрелить в слишком любопытного охотника, высунувшего морду из лесной зелени.
После выстрела высунувшаяся морда слегка деформировалась, а на зеленую листву плеснуло красным. Владелец морды вывалился из своего укрытия, выронил лук и ткнулся изуродованной башкой в дорогу — ту, по которой я намеревался добраться до базы Иона. Но, видать, не судьба мне сегодня шагать по относительно твердой грунтовке. Хорошо еще, что у данного болота имелись кочки, этакие небольшие, поросшие травой холмики, которые я сначала принял за особенности рельефа. Дурак, одно слово. Пораскинул бы мозгами, глядишь, не забрел бы так далеко в эту дендроловушку. Теперь же хода обратно не было — только прыгай по кочкам да уклоняйся от стрел.
Я видел, как в кустарнике мелькали многочисленные тени, но все никак не мог поймать преследователей на мушку. После гибели двух товарищей они стали умнее и осторожнее. И быстрее. Шмыг! — и уже нету смазанной от скорости тени, скрылась в зарослях. И пусть патронов для АК у меня почти полторы сотни, это не значит, что я должен, как в плохом боевике, палить по кустам. Результативность, скорее всего, будет нулевая, так как нет на данной площадке режиссера, который прикажет моим врагам эффектно вываливаться из естественных укрытий, поливая кетчупом хищное болото. Режиссер тут один — смерть, что посвистывает над моей головой оперенными тростинками со стальными наконечниками, напоминающими зазубренное жало маленького гарпуна. Одна только что вонзилась в мясистое основание куста сантиметрах в двадцати от моего берца. Такую стрелу не выдернешь из раны, а если и выдернешь, то лишь древко. Наконечник по-любому в ране останется. А если он еще и ядом каким смазан, то считай, что всё. Отпрыгался ты, отстрелялся и оторался французским матом. Пора и честь знать. И болоту, и шустрым охотникам тоже чем-то питаться надо…
Правда, сложилось у меня впечатление, что как-то не особо стараются стрелки вогнать мне оперенный подарочек между глаз. Явно мажут, постреливая, чтоб я не расслаблялся, и при этом целенаправленно отжимая меня к холму, вершину которого я разглядел в зарослях.
Что ж, на данный момент наши желания совпадали. Хорошо, что Колян внял моим доводам, выдрал ноги из трясины и куда-то свалил. Не придется лишний раз мотать башкой на предмет того, цел ли мой прожорливый приятель. А то, честно говоря, на деревянной шее мотается она уже неважно. И руки ватные автомат держат из последних сил… И СВД за плечами вместе с рюкзаком, кажется, под сотню кило весят… Потому по фигу, что там хотят мои охотнички, ибо я хочу того же. Добраться до этого холма, улечься вон за тем камешком, расчехлить снайперскую винтовку — и тогда посмотрим, кто есть ху, а кто снайпер не только по прозвищу, но и по призванию.
М-да… Хороший понт, конечно, дороже денег, но сейчас геройские мысли о собственной крутизне уже больше не грели душу и не взбадривали тело. Всё. Сдулся герой, как гордый дирижабль, черной молнии подобный… Не, не молнии… Ворм, помнится, обозвал меня Черным Стрелком… Канай-ноги на их языке или что-то в этом роде…
До камня на холме я все-таки дополз. И даже залег за ним по всем правилам. Когда от личности военного человека остается абсолютный ноль без палочки, то вышеназванный боец обычно перед тем, как отрубиться или сдохнуть, все-таки до конца пытается выполнить боевую задачу. Причем неважно, заданную отцами-командирами или самим собой самому себе. И не потому, что он весь из себя такой сознательный герой, а лишь оттого, что по природе своей любой нормальный воин есть не что иное, как бессознательная боевая машина, запрограммированная на результат…
Пожалуй, это было последнее, что я подумал, прежде чем ткнуться щекой в кожаную накладку на прикладе, фиксирующую положение головы снайпера при стрельбе. А потом я понял, что это все… Тело стало ватным, безвольным… Не моим…
Я видел, как из-за кустов выходят вормы и неторопливо идут ко мне. Видел — и ничего не мог сделать. Легкий, почти невидимый серый туман клубился над болотом, и в этом тумане фигуры мутантов казались ирреальными, словно нарисованными на дешевой бумаге. И сейчас эти живые рисунки приближались, приближались, приближались, множась и заполняя все поле зрения. На меня надвигалась неумолимая толпа уродливых теней, и я не мог ничего с этим сделать — только смотреть, понимая отравленными мозгами, что я разглядываю привидения. Но отличить бред от реальности было уже не в моих силах…
— Камай-нанги анкати па мио, сунгару коу тангоо локкати та. Суккутым Камай-нанги нен забирус каттаки но лунги руксами лон.
Чья-то вонючая фигура склонилась надо мной, волосатые лапы вытащили из моих рук СВД. Мне было все равно, как, наверно, наплевать бревну на собственное будущее. Все равно ничего сделать не сможешь. Правда, немного интересно, что там плетет этот хрен в меховом плаще. Наверно, большая шишка в шайке вормов, что столпилась возле меня.
Словно услышав мои вялые, ленивые мысли, какой-то трупоед с болтающимся на шее ожерельем, составленным из черепушек мелких зверьков, подошел ко мне, заметно приволакивая левую ногу. И перевел, склонившись надо мной и дыхнув мне в лицо смрадом гниющего мяса:
— Вождя сказал, Черная Стрелок должен умирать так, чтоб его смерть потомки запомнили, однако. Иначе Черная Стрелок никак не вернуться обратно на свою Вечную Серую небу.
Странно, но меня ничуть не волновало то, что шепелявил старый ворм. Мне было спокойно и хорошо, как, говорят, бывает с теми, кто почти уже замерз насмерть в ледяной пустыне. Если болотные испарения дарят успокоение таким, как я, значит, это болото рано или поздно должно было оказаться на моем пути. Все когда-то заканчивается…
Двое дюжих вормов довольно почтительно подняли меня с земли, осторожно освободили от оружия, рюкзака и одежды, обернули бедра какой-то тряпкой типа набедренной повязки и повели под руки — туда, на самую вершину холма, откуда уже слышался слаженный перестук топоров. Я чисто рефлекторно переставлял ноги, хотя, по большому счету, от меня этого и не требовалось — вормы, пыхтя, старались вовсю. Рядом налегке ковылял старикашка, тяжело опираясь на длинную кривую палку и гремя ожерельем из пустых черепов.
— Тебе не быть плохо, Камай-нанги, — шепелявил хромой мне над ухом. — Болото Снов успокоил твой душа, который поселился в теле хомо, а народ клана Огненная Крысособака дарить тебе хороший смерть, тихий смерть. Твой дух вернуться домой, а народ вормов будет молиться тебе, однако, чтобы ты смотрел на них сверху и благодарил своей милостью.
Я слабо улыбнулся. Забавно… Похоже, трупоеды решили меня грохнуть и таким макаром превратить в местное божество. Вот уж удостоился так удостоился.
Тем не менее вормы были настроены вполне серьезно. На вершине холма двое трупоедов деловито копали яму, а один заканчивал сколачивать из двух грубо обтесанных бревен массивную конструкцию в виде буквы «Т». Ворм молотил по куску арматуры обухом грубого топора и забористо матерился на своем языке — ржавая железяка туго входила в сырое дерево. Виселицу, что ли, они организовали нам на двоих с Коляном? Да только серва вешать не за что, круглый он. И, кстати, не видать его поблизости. Хорошо, если хоть ему удалось свалить… Тогда почему деревянная «Т», а не классическая виселица в форме буквы «Г»?
Все разрешилось само собой, когда ворм начал прибивать возле подножия конструкции вторую перекладину, поменьше.
Тут меня слегка передернуло. Здесь, на холме, болотные миазмы, видимо, действовали слабее, и мои мозги заработали более продуктивно. Вспомнилась виденная еще в моем мире жуткая картина художника Кокорева «Казнь восставших рабов». Из-за чего я, собственно, и задергался. То есть попытался двинуть правого ворма пяткой в колено.
В другое время, может, и получилось бы чего. Но тело, отравленное болотным газом, слушаться меня не желало. Удар получился слабым и смазанным, только шкуру ворму слегка содрал на ноге мозолистой пяткой. Ворм взвыл и, недолго думая, треснул меня локтем в «солнышко».
Похоже, болотные миазмы никак не действовали на трупоедов, и, в отличие от меня, у них с координацией было все в порядке. Меня скрючило, перед глазами нарисовались разноцветные пятна. Правда, ворм тут же огреб последствие самодеятельности от хромого старикашки в виде удара посохом по башке — аж треск пошел, не смотри что дед хилый с виду.
— Дурак! — прорычал он, оскалив желтые, сточенные чуть не до десен зубы. — Нельзя бить Камай-нанги! И убивать нельзя! Духи-покровители сам должны забрать душу Черный Стрелка и отнести на небо! Клади его на бревно, давай топор и гвозди. Ничего, однако, поручить нельзя тупым хоммутам! Прости их, Камай-нанги, пожалуйста.
Ясно было, что старик старается для меня, говоря на языке хомо. Словом, дед попался весь из себя положительный и вежливый. Если, конечно, не учитывать одной мелочи.
Т-образная деревяшка лежала на земле, и вормы сноровисто меня на ней растянули. Руки — на верхней перекладине, стопы — на нижней. После чего дед склонился над моей левой рукой с длинным куском арматуры в одной лапе и топором в другой.
— Прости нас, Камай-нанги, — проговорил он. И одним ударом обуха топора вогнал мне в ладонь ржавую железяку.
От резкой боли в мозгу взорвался снаряд. Я резко дернулся, но вормы держали меня крепко, пока дед еще несколькими ловкими ударами топора загнул железку со стороны ладони.
— Так по ритуал положено, — пояснил он. — А так нада, чтоб железка ладонь не порвал и ты вниз не упал, однако.
И всадил второй штырь мне в левое предплечье.
Странно, что я не потерял сознание. Наверно, болотные испарения действительно послужили своеобразным наркозом, вроде закиси азота. Потому я прекрасно чувствовал, как железо проходит между костями рук, прижимая их к влажному, только что обтесанному дереву.
Второй штырь дед загибать не стал, поленился. Счел небось, что и одного загнутого достаточно, нечего лишнюю работу делать. Главное, что теперь Камай-нанги с бревна не свалится. И, обойдя орудие казни, занялся второй рукой.
Прибив мои руки четырьмя штырями к перекладине, шаман склонился над подставкой под ноги. Поставил штырь на подъем правой стопы, долбанул топором…
Когда руки раздирает адская боль, когда сознание постепенно гаснет, заглушаемое этой болью, дополнительные издевательства над телом воспринимаются уже как-то отстраненно, словно все это происходит не с тобой, а с кем-то другим. Я почувствовал, как плохо прибитая внизу подставка для ног от удара скрипнула на гвозде и перекосилась.
— Ай, какой аспид ее прибивал? — раздался визг шамана. — Это ты делал, сын стальной сколопендры? Прости его, великий Камай-нанги.
Послышался виноватый бубнеж ворма, видимо незадачливого плотника. Но мне уже было все равно. Боль неожиданно отпустила, лишь легкий дискомфорт остался в конечностях, прибитых к Т-образной крестовине. Я внезапно почувствовал, как холм, болото, лес за ним тонут в приятной белой дымке и непостижимым образом становятся частью меня — так же, как я сам становлюсь неотъемлемым элементом этого мира. Тяжелое небо, висевшее надо мной серой могильной плитой, внезапно приблизилось ко мне — а может, это я стал ближе к нему? Внезапно тучи разошлись, словно кто-то невидимый разорвал их ладонями, и сквозь рану в непроглядной серой массе я увидел кусочек синего-синего, идеально чистого неба…
— Я прощаю вас всех, — прошептал я. — Я прощаю…
Боль…
С ней мы рождаемся в слезах и крови. С ней мы уходим. Часто с кровью — своей ли, чужой ли, — но, как правило, без слез и сожалений. Глупо жалеть о прошлом, когда в этом мире у тебя больше нет будущего…
Сейчас я уходил. Я понимал это краем сознания, практически уже растворившегося в вечности. Но уйти безвозвратно мне мешала боль. Не та, в руках и стопе, ставшая тупой и привычной, а новая, свежая.
В области сердца.
Может ли удивление вернуть к жизни умирающего? Может. На короткое время. Все-таки любопытно, что может понадобиться кому-то от полутрупа, болтающегося на Т-образной крестовине?
Я с трудом поднял свинцовые веки. Удивительно, сколько усилий может понадобиться человеку для того, чтобы открыть глаза. И невольно зажмурился снова.
Над вершинами деревьев, растущих за болотом, вставало солнце. Мутная картина — светило, встающее за пеленой свинцовых облаков. Но моим воспаленным глазам хватило и этого.
Ну что ж. Я пока однозначно жив и, похоже, пришел в себя. Здесь, на вершине холма, ветерок разгонял ядовитые болотные миазмы, и из моей головы выветрилась ленивая, ватная муть. Однако толку от этого было немного.
Не знаю, сколько времени провисел я на Т-образной конструкции, сколоченной вормами, — день? Два? Больше? Когда-то я интересовался древними способами казни, и, если я ничего не путаю, распятый мог оставаться в живых целую неделю. Тем не менее, сколько бы времени ни прошло, я пока что не загнулся ни от кровопотери, ни от удушья. Когда руки прибиты к поперечному брусу, при дыхании межреберным мышцам и мышцам пресса приходится поднимать вес всего тела. Это приводит к их быстрому утомлению и затруднению дыхания. К тому же сдавливание грудной клетки напряженными мышцами вызывает отек легких. Но пока что я мог дышать, хоть и еле-еле. На выдохе хрипы вырывались из моего горла, и казалось, будто легкие изнутри трут наждачной бумагой. Все тело болело от немыслимого напряжения, ноги дрожали. Старый ворм не стал морочиться: прибил одну стопу, но от удара деревянное подножие перекосилось, и он оставил правую ногу свободной, опасаясь, что шаткая конструкция вообще отвалится и ритуал не будет завершен.
Я вновь попытался открыть глаза. На этот раз получилось лучше. Так… Руки изуродованы, но кости целы, и крови вытекло относительно немного. Старый ворм, видать, был большой специалист по казням. Штыри прошли между костями так, чтобы они опирались на железо. Естественно, руки распухли, но не сильно — похоже, шаман хотел, чтобы я протянул подольше, и намазал раны какой-то зеленой гадостью… Наверно, какое-то природное кровоостанавливающее средство. Тем не менее гвозди с заметными следами коррозии, значит, не от удушья, так от заражения крови скоро сдохну… Но что это за возня внизу?
Я с трудом перевел глаза и посмотрел вниз. Понятно… Толпа трупоедов свалила, оставив одного охранника, который сейчас, сосредоточенно сопя, пытался ткнуть меня копьем. Какого хрена, интересно, ему надо?
Острие грубо откованного наконечника скребануло по левой стороне груди — и ворм разочарованно вздохнул.
— Твоя еще не умер, Камай-нанги? — смущенно проговорил ворм, увидев, что я открыл глаза. — Прости, пожалуйста. Никак с твоя тела знак отковырять не могу. Шаман сказала ничего не трогать, но моя бы смотрела на знак, молилась бы тебе. Твоя не обессудь, Камай-нанги. Твоя умирать скоро, шаман труп забирать, моей ничего не остаться.
И снова, сосредоточенно закусив нижнюю губу верхними клыками, протянул ко мне копье.
Ясно. Хочет стальную летучую мышку отковырнуть, а не получается. Крепко засела в мясе фигурная железка, вбитая в мою грудь пулей Сталка. Вросла в плоть, стала частью меня. Судя по теплым каплям, падающим на бедро, грудь мне ворм расковырял изрядно. Правда, без особого толку.
И тут я разозлился.
Не сразу, постепенно, волнами оно накатило. Глупо злиться, когда тебя растянули на деревяшке, словно свежеснятую волчью шкуру на просушку. Но с другой стороны, а что еще остается? Ждать смерти, боясь лишний раз пошевелиться, чтоб не растревожить раны? Вот уж хренушки!
Для начала я стиснул зубы как можно крепче. А потом пошевелил пальцами правой руки.
Тело отозвалось немедленно. Тупая, сонная боль в правой кисти проснулась, ожила и рванула разорванное мясо новым букетом острых ощущений.
Я едва снова не вырубился — но усилием воли удержал ускользающее сознание. И пошевелил пальцами снова. На этот раз — целенаправленно. Так, чтобы обхватить ими загнутый штырь.
Получилось плохо. Распухшая кисть, пробитая железом насквозь, не слушалась. Но если твое тело подводит тебя, заставь его. Ведь это — твое тело, а то, что мешает ему, всего лишь боль. На которую можно просто не обращать внимания, если ты решил идти до конца.
— Ты чего делать, Камай-нанги? — удивленно пробормотал ворм, вдруг прекратив ковыряться копьем в ране на груди и отступая на шаг. — Ты сейчас будешь возноситься в Вечное Серое небо, да?
— Ага, — прохрипел я. — Зови… шамана…
И рванул правую руку.
Сырое дерево не только трудно обрабатывать. Еще в него непросто забивать тупые ржавые гвозди. Загнутый штырь я выдернул, а второй, которым было пробито предплечье, остался торчать в дереве, обагренный кровью. Я просто протащил свою руку через железо, пробившее ее… Есть! Но это не все. Теперь надо одним резким движением просто перебросить ее через перекладину. Потому что еще предстоит освободить остальные конечности и при этом не грохнуться вниз раньше времени.
Р-раз! В глазах потемнело от адской боли. Тело, онемевшее от кровопотери и долгой неподвижности, слушалось крайне плохо. Но — слушалось. Если его заставлять, напрягая не силы, которых нет, а волю, которая есть в любом живом существе, пока оно не сдалось и не похоронило себя заранее.
Два! Так, со второго раза получилось перекинуть правую руку через перекладину. Перед глазами всё плывет, но это нормально. Это значит, что я пока живой, а значит, могу и дальше бороться за свою жизнь…
Ворм стоял столбом, соображая, что делать. Вот и ладно, стой. Главное только, чтоб копьем под ребра не ткнул, а то все насмарку. Теперь левая рука…
Жутковато слышать, как с треском рвется твое собственное мясо. Повторить трюк с выдергиванием не удалось — более удачно вколоченные штыри разлохматили мне левую руку и остались торчать в дереве. Меня тут же завернуло вправо, кусок разорванного мяса, когда-то бывший моей левой кистью, хлестнул меня по бедру. Я чуть не рухнул вниз, но все-таки каким-то чудом удержался…
— Сссссууукиии, мать вввашу!!!
Руки были свободны. Теперь последнее, пока правая еще способна цепляться за крестовину…
Я рванул правую ногу, прибитую к деревянному подножию, вверх, будто кого-то коленом в пах бил — и рухнул вниз, на землю, пропитанную моей кровью…
Свободный.
И корчащийся от нереальной боли…
— Камай-нанги!
Надо мной склонился ворм с круглыми от ужаса глазами.
— Так нельзя, Камай-нанги! Твоя должна вознестись на Вечный Серый небо!
— Ступай туда сам, — прохрипел я.
С наружной стороны моей правой ладони все еще торчал стальной штырь. Им я и долбанул наотмашь, метя в ухо волосатого охранника.
Послышался хруст. Надо же, попал… Иногда и мне везет.
Ворм начал заваливаться на бок и потащил за собой меня. Штырь проломил ему височную кость и застрял в черепе. Напоследок трупоед дернулся несколько раз в агонии — и выдрал железяку из моей кисти, окончательно ее изуродовав. Последнее, что я увидел перед тем, как отключиться от болевого шока, был кусочек моего мяса, болтающийся на окровавленном конце штыря, и невидящие глаза ворма, смотрящие в его Вечное серое небо.

— Я не стану есть мой хозяин!
— А я б на твоем месте сожрал, чего добру пропадать?
— Да хорош вам языками чесать! Я пульс на шее нащупал!
— Oh, my god!
— Да ну! Чо, реально?
— Точно говорю. Нитевидный, но он есть.
…Голоса плавали где-то очень далеко, словно отзвуки далекого эха в предутреннем тумане. И самое надежное в таких случаях, если, конечно, не хочешь плутать в зыбкой серой взвеси целую вечность, — это идти на единственный ориентир…
— Смотри, он вроде как глаза открывает.
— Фигею с него. На нем же живого места нет…
— Хозяин будет жить?
— Судя по его ранам — очень вряд ли.
…Голоса стали ближе. И вместе с ними пришла боль…
— Черт, он сейчас снова вырубится! Держи аптечку! Там, кажись, морфин был.
…Боль немного отпустила — но лишь немного. Ровно настолько, чтобы я смог чудом удержаться над черной пропастью беспамятства и с трудом открыть глаза…
Их было трое. Робот, тревожно вглядывавшийся мне в лицо глазами-камерами на подвижных приводах, стаббер Ион, заросший колючей щетиной, и ворм с экстремально волосатой мордой даже для трупоеда.
— Охренеть, — сказал Шерстяной. — Я бы точно сдох, если б в меня столько гвоздей навтыкали.
— Не… дождетесь… — прохрипел я.
— Ты б заткнулся, да, — хмуро сказал Ион, доставая что-то из кармана. И бросил через плечо: — Спирт есть?
— А как же, — засуетился Шерстяной, кладя на землю автомат и скидывая с плеч огромный рюкзак. — Щас найдем, была фляжка…
— Спирт есть, — сказал Колян.
В его брюхе что-то загудело. Оттуда выехал маленький лифт, в котором стояла знакомая фиговина, похожая на распиленную надвое гильзу от тридцатимиллиметровой автоматической пушки. Колян ловко подцепил импровизированный стакан гибким манипулятором и протянул Иону. Стаббер кивнул и вытряхнул в предложенную емкость содержимое автоматной гильзы, похожее на черный порошок.
— Ну, Снайпер, как говорится, долг платежом красен, — сказал он, приподнимая мою голову и поднося к моим губам стакан Коляна. — Только залпом. Если глотками — не войдет, сблюешь тут же. Давай.
Мне было уже все равно. От осторожного движения Иона боль в разлохмаченных конечностях проснулась с удвоенной силой. Сознание вновь начало заволакивать темным туманом, и обжигающая жидкость, хлынувшая мне в горло, вряд ли могла его остановить.
Однако — остановила…
Это было похоже на поток жидкой лавы, которая в считанные мгновения заполнила мое тело. Чужая, агрессивная, неимоверно жаркая субстанция бурлила сейчас внутри меня, пожирая пищевод, желудок, кишки, разливаясь по венам и артериям, сжигая кости и мышечные волокна.
— Держите его! — заорал Ион. — Он сейчас сам себя еще больше искалечит!
Действительно, чужое — не мое — тело сейчас жило своей жизнью, отдельно от моего сознания. Я будто со стороны наблюдал, как неведомая сила корежит мою плоть, как под кожей вздуваются и опадают бугры, словно кто-то живой и сильный пытается вырваться наружу из моего тела… и как из изуродованной, разлохмаченной левой руки, будто из тюбика с зубной пастой, лезет что-то розовое…
Что происходит с правой рукой и ногами, я не видел. На них навалились Колян и Шерстяной, а Ион тщетно пытался справиться с левой. Наконец он тоже просто всем телом прижал ее к земле.
— Осторожнее, насекомый, раздавишь, — простонал Шерстяной, ногу которого заодно слегка придавил своей железной тушей Колян.
— Ничего, я контролировать усилие, — произнес робот, раскорячившись надо мной и пружиня всеми своими паучьими ногами.
Прошла минута, вторая…
Внезапно я почувствовал, что неведомая сила, бесновавшаяся внутри меня, куда-то исчезла. Меня перестало крючить и подбрасывать… и я вдруг реально ощутил себя трупом. Сознание есть какое-никакое, а тело — мертвое. Как мокрая от пота тряпка, выжатая неведомой уборщицей и брошенная возле подножия Т-образного креста.
— Все, — выдавил из себя Шерстяной. — Слезай с меня, банка консервная.
— Я видеть, что всё, — флегматично отозвался Колян, выпрямляя полусогнутые ноги. — Мой все видеть без помощи волосатый обезьян.
— Кто обезьян?! — взвился ворм. — Я обезьян? Я тебе сейчас лефендры-то отполирую…
— Тормози, — выдохнул Ион, отпуская мою руку и вытирая рукавом пот со лба. — Нам сейчас валить надо отсюда, да побыстрее. Солнце всходит. Судя по рассказу Коляна, через полчаса трупоеды будут здесь. А Снайпер пока ходить не сможет. По крайней мере сегодня.
— Следы надо замести, — глубокомысленно заметил Шерстяной. — Труп охранника в болоте утопить. Да только, боюсь, всплывет он по закону подлости.
— Нет, он не всплывать, — сказал Колян, щелкнув манипулятором и пружинисто переместившись к телу убитого мной ворма. — Два минут — и никакой улик.
— Проглот железный, — проворчал Шерстяной. — Ладно, дайте мне пять минут — и трупоеды будут точно уверены, что на холме ничего не случилось, а Снайпер просто вознесся на небеса.
Мутант вскочил, потер отдавленную Коляном ногу, после чего принялся сноровисто заметать следы моего падения с крестовины и короткого боя с охранником. Внутри Коляна загудело с двойной силой. С той стороны, где валялся труп, послышались звуки, похожие на те, что издает шнековая мясорубка, работающая в турборежиме. Я отвернулся, чтобы не видеть, что там происходит. И удивился. Ибо отвернулся я сам, без чьей-либо помощи.
— Не верится, да? — усмехнулся Ион. — Помнишь ту черную крысособаку, что ты убил на мосту? Тогда я и двое моих товарищей сцедили ее кровь в пустые автоматные гильзы. Одну я отдал тебе. А вторую забрал у тех парней. Им она точно уже не понадобилась бы — когда взрывом снесено полчерепа и оторваны обе ноги, ничья кровь уже не поможет.
— Что с базой? — спросил я, уже догадываясь об ответе.
— Базы «Северо-Запад» больше нет, — ответил Ион. — После твоего радиопризыва к ее стенам пришли многие. Очень многие. Несколько кланов черных маркитантов в полном составе, два отряда киборгов и, конечно, шереметьевские. Причем, что удивительно, не передрались между собой, а договорились — и обложили крепость по всем правилам осады. Мы продержались два дня и две ночи, отбивая один штурм за другим. А на третью ночь собрали все необходимое, кто сколько смог унести, открыли ворота — и пошли на прорыв.
Только сейчас я заметил, что левая рука Иона выше локтя перевязана зеленой банданой с бурым пятном посредине. Повязка сливалась с камуфляжем стаббера, и я не сразу разглядел ее.
Перехватив мой взгляд, Ион кивнул.
— Осколок разорвал бицепс. Содержимое одной гильзы пошло на то, чтобы восстановить руку.
— Спаслись… только вы?
Мне было трудно говорить — по горлу словно огнеметом прошлись. Ион отстегнул флягу с пояса и поднес к моим губам. В фляге оказалась вода с характерным алюминиевым привкусом, знакомым каждому вояке. Напившись, я кивнул — спасибо, мол. Несложное вроде действие — приподнять голову и нахлебаться воды. Но у меня оно отняло последние силы.
— Не только, — сказал Ион, завинчивая крышку. — Еще с десяток парней вырвались из кольца. Но все они рванули в Зону Трех Заводов. Я же с отцом встречаться не хочу. И Шерстяной тоже не горит желанием. В общем, оторвались мы от погони, отлежались в лесочке, дождались, пока все успокоится, — и двинули на восток. Шерстяной на привале легенду одну рассказал. Чушь, конечно, но все-таки какая-никакая, а цель. Без цели, сам знаешь, мужику никак не прожить.
— Готово.
Легок на помине, из-за крестовины высунулся Шерстяной.
— Теперь ни одна собака не поймет, что тут было.
— И у мой… чавк… готово.
Это уже Колян доложился.
Ион поморщился.
— Профессионал. Расчленил и заточил целого трупоеда — и нигде ни крошки костяной, ни клочка мяса. Всё, теперь валим отсюда. Колян, сможешь Снайпера на себя взвалить?
— Без проблема, — отозвался серв, бойкий и готовый к подвигам после сытного завтрака. Он даже разогнался слегка, готовясь, наверно, в порыве верноподданнических чувств подхватить меня единственным окровавленным манипулятором и закинуть к себе на широкую спину, когда я сказал пусть тихо, но внятно:
— Стоп.
— Чего «стоп»? — не врубился подошедший Шерстяной. — Валить надо, а не «стоп».
— Валите, — согласился я. — А я без своего оружия и снаряги отсюда не уйду.
Ион посмотрел на меня с сожалением.
— Ты вон Коляну спасибо скажи, что он нас случайно встретил и сюда через болото привел. А то бы ты как пить дать через час кровью истек. Конечно, ты вояка авторитетный, но сам подумай. Судя по следам, на тебя не меньше полсотни вормов охотилось. Считай, целое племя. Не знаю, за каким хреном они отчалили, может, ночевать на болоте не хотели, но, что они вернутся — это сто процентов. У нас с Шерстяным после боя осталась одна эргэдэшка и на два «калаша» едва ли сотня патронов. Не строя иллюзий, оставаться здесь — верная смерть. Обложат как жуков-медведей, стрелами да копьями закидают…
— Думается мне, что у Шерстяного в рюкзаке помимо запасного магазина еще много чего имеется, — перебил я Иона.
Тот бросил хмурый взгляд на брезентовую гору за плечами мутанта.
— Ну да, он у нас известный барахольщик. Посерет и оглянется, нельзя ли чего с собой прихватить.
— Да кто бы говорил… — завелся было Шерстяной, но развить тему я ему не дал.
— Может, глянем, что у тебя там понапихано? А потом и решим, что делать дальше, — предложил я.

Стаббер не ошибся.
Они шли большой толпой, особо никого не опасаясь. Оно и понятно. Вряд ли кто в этом мире по своей дури дернется на толпу вормов, вопреки ожиданиям вооруженных довольно неплохо.
Да, у многих из них были и луки, и копья, и тяжелые металлические дубины из арматуры. Но меньшинство вполне привычно несло в лапах охотничьи ружья и автоматы. М-да, такую шайку надо работать из двух «Печенегов», укомплектованных полным цинком, а не парой акаэмов с тремя магазинами.
Но пулеметов у моих друзей не было. А был на руках борзый полуинвалид, с трудом поднявшийся на ноги. И исключительно на борзоте своей умудрившийся сделать несколько шагов. Кровь из стопы не шла — и то хлеб, остальное дело техники. От перевязки я отказался, лишь стребовал у Шерстяного его плащ-накидку из темного брезента и кое-что по мелочи из вещмешка, после чего заставил своих товарищей уйти. Никто не выпендривался и героя из себя не строил. Если более опытный говорит, значит, так надо. Правда, они настояли, мол, ждем тебя до вечера в километре к востоку отсюда. Пришлось согласиться, хотя и они, и я понимали, что с практически незажившими ранами я километр не пройду. Но и людям, и мутантам, и роботам свойственно надеяться на чудо, даже когда чудо невозможно в принципе…
Сейчас я стоял, набросив на голову капюшон накидки и привалившись плечом к Т-образной крестовине с дырками от самодельных гвоздей и пятнами моей крови, впитавшейся в древесину. Не знаю, насколько эффектно смотрелся я на фоне восхода, но вормы, завидев меня, не бросились с ходу приколачивать меня обратно к своей деревяшке, а тормознули, недоуменно переглядываясь. Телу положено было висеть мертвым на брусе, а оно стоит на холме, никуда себе не дуя, и вроде как дожидается тех, кто его на тот брус подвесил.
Впереди, понятное дело, шествовал вождь в хоммячьем плаще. На голове — оскаленная башка крысособаки, приспособленная вместо шляпы. На плече — моя СВД, видимо, как символ хорошей жизни, так как вряд ли этот мохнатый умел обращаться с высокоточным оружием. Рядом с вождем ковылял престарелый шаман с соответствующим выражением на морде, мол, это не я рядом с вождем ковыляю, а он рядом со мной. Забавно. Похоже, в шайке мутантов присутствует скрытый конфликт между светской и духовной властью. Это надо учесть.
Следом за высокими особами шествовали наиболее крупные особи. Похоже, аналог дружины. В лапах у одного из мохнатых человекообразных — мой автомат. Ладно.
Видимо желая получше рассмотреть живой труп, вождь подошел к самому подножию холма и остановился. Соответственно, тормознула и вся остальная шайка.
— Хомо? — с ноткой удивления в голосе уточнил вождь.
Я проглотил готовое вырваться «так точно, кэп» и произнес мягко, но отчетливо:
— Народ вормов. Вы много лет ждали Камай-нанги — и он пришел к вам. Но вы ограбили и убили его. Что ждет тех, кто убивает гостя?
Сказать, что мне было хреново, — это ничего не сказать. Но стоять надо было ровно, по возможности незаметно опираясь плечом на орудие моей казни. Иначе поймут, что слаб, и без разговоров приколотят обратно.
— Как ты суметь сойти с т-резта?
Правильно, вождь. Не надо отвечать на каверзные вопросы. Но иногда без этого никак. Так, значит, по-вашему Т-образное орудие казни называется т-резт… Понятно. В любом новом языке прослеживаются элементы старого, умершего…
— Вы ждали меня — и я пришел. Потом вы захотели, чтобы я вернулся на небо, — и я сделал это. Но оттуда, с высоты, я увидел, что многие люди народа вормов жалеют о моем уходе. И вот я снова здесь.
— Ты так и будешь ходить тудым-сюдым? — ехидно поинтересовался шаман.
Я не успел ответить.
— Твой, наверно, слышал, шаман, что небесный огонь иногда выжигать поганые языки?
Это, дрожа то ли от страха, то ли от гнева, произнес один из вормов. Приглядевшись, я узнал в говорившем того самого перевозчика, что указал мне путь в Мертвый город. Как его? Зорик, кажется? Надо же, смелый мутант, против шамана попер.
Естественно, старый хрен отреагировал тут же. Повернулся и, судя по интонациям тирады, произнесенной на родном языке, пообещал перевозчику полный комплект мук — как посмертных, так и прижизненных.
Однако вождь не удостоил перепалку соплеменников своим вниманием. Лишь поморщился, бросив взгляд на шамана, — и поинтересовался, глядя на меня:
— Ты и вправду хочешь сделать плохо народу вормов?
— Я вернулся, чтобы указать вам праведный путь и наказать тех, кто ведет твой народ по дороге смерти, горя и лишений.
Вот ведь что делает двойная доза морфина, вколотая мне Ионом и помноженная на адреналиновую ярость. Я говорил спокойно и размеренно, но внутри меня клокотал безумный коктейль из наркотика, слабости, граничащей с обмороком, и той самой бесшабашной борзости, что тащит нашего брата вдоль обрыва по-над пропастью не хуже обезумевших коней из старой песни на все времена.
Однако колбасило не только меня. Шаман, чуя неудовольствие не только некоторых представителей паствы, но и руководящей верхушки, пошел ва-банк.
— Это хомо, который слез с т-резта и теперь морочить вам голова! — заорал он на ломаном человеческом. Но, опомнившись, ткнул в мою сторону посохом и взвизгнул уже на своем: — Бить наех!
Перевода не требовалось. В любом новом языке прослеживаются элементы старого, умершего. Я видел по глазам вормов: мгновение — и толпа просто растерзает меня «наех».
И тогда я простер руку вперед…
Возможно, это потомки вормов в своих легендах скажут «простер руку» — или еще что-то похожее, величественное, как положено в такого рода рассказах. На самом деле я просто резко выпростал едва поджившую правую кисть из соответствующей прорези в плащ-накидке, словно нанося удар основанием ладони перед собой, в воздух…
Сноп пламени вместе с клубами дыма вырвался из моей руки — во всяком случае, так могло показаться стороннему наблюдателю. В раззявленном рту шамана в мгновение ока родилась огненная звезда, после чего его вдруг слегка приподняло над землей и отбросило назад на несколько метров. По пути тело престарелого служителя культа сбило двух бодигардов вождя, которые, впрочем, довольно резво вскочили на ноги, чтобы не пропустить редкое зрелище: из головы корчащегося на земле шамана прямо в серое небо бил огненный фонтан.
Первым очнулся вождь. Он повернул ко мне слегка удивленное лицо и спросил коротко, но по делу:
— Что это быть?
— Небесный огонь иногда выжигает поганые языки, — негромко произнес я.
Не буду же я рассказывать в подробностях главарю первобытного племени вормов, как мы отыскали в рюкзаке Шерстяного хрен знает зачем засунутую туда парашютную ракету бедствия ПРБ-40, предназначенную для подачи сигналов и предупреждения об опасности. К слову, оная одноразовая ракета, упакованная в цилиндрический пластиковый корпус, лупит в высоту на триста метров. И если примотать ее скотчем к предплечью, а шнур-активатор — к телу, то вот и получится на выходе эдакая вундервафля, небесный огонь возмездия… особенно если ракета удачно попадет в пасть наиболее ретивого оппонента.
Вождь хотел еще что-то сказать, но ему помешали.
— Камай-нанги!!! — заорал Зорик — и ринулся ко мне.
Н-да, вот это сценарием предусмотрено не было, ибо в лапе ворм держал самый натуральный топор, изрядно изъеденный ржавчиной. Ну вот и все. Шамана вормы недолюбливали, но убийце его по-любому отомстить надо. Сваливать бессмысленно, да и некуда. Да и не смогу я, и так еле на ногах стою. Короче, спектакль не удался. Просьба вернуть билеты и покинуть зал навсегда…
Зорик сноровисто взбежал на холм… и, отбросив топор в сторону, бухнулся на колени.
— Прости нас, Камай-нанги! — взвыл он дурным голосом. — Прости недостойный народ вормов!
Немая сцена — это не когда очень тихо. Немая сцена — это обычно когда один орет, а остальные подвисли, не зная, что делать. Вот она сейчас и образовалась.
У многих вормов отвисли челюсти. Некоторые просто тупо уставились на угасающее пламя в том месте, где у мертвого шамана когда-то было лицо. Но большинство смотрело на вождя. Понятно. Везде, всегда, в любой стае и во все времена: как начальство — так и мы.
А начальство, аккуратно подобрав полы хоммячьего плаща, степенно опустилось на колени и поклонилось до земли — так, как умеют это делать только вожди. С достоинством. После чего, разогнувшись, увенчанный крысособачьей башкой вожак прокричал неожиданно сильным голосом:
— Вечный слава Камай-нанги, сошедшему с неба!
Дальше все было предсказуемо. Племя, счастливое от того, что неопределенности больше нет, ретиво попадало ниц и принялось впечатываться лбами в землю, влажную от утренней росы.
— Слава Черному Стрелку! Слава Камай-нанги!!!
«Твою мать, — думал я, все сильнее прижимаясь к орудию моей казни и стараясь не сползти по нему вниз. — Когда ж они устанут?»
Устали. И вождю надоело стоять на коленях. По глазам видно, что доволен — избавился от вредного шамана. Но в то же время и недоволен — пришлось перед кем-то на колени встать, пусть этот «кто-то» и типа выходец с неба. В общем, мы с волосатым вождем друг друга понимали, потому я ему и подыграл. Хотя не только ему, и себе тоже. С целью поскорее закончить спектакль и рухнуть на землю.
— Встань, великий вождь, избранный высшей силой, — произнес я. — Властью, данной мне Небом, повелеваю тебе нести другим народам свет истины! (Понятное дело — расшифровывать, в чем именно этот свет, не требуется. Что вождю надо будет — то и истина. Это и без посланника неба ясно. Кстати, попал в точку. Судя по роже, вождю явно такой расклад по душе пришелся.) Веди своих людей дорогою правды и добра! (Про то, что правда у каждого своя, а кто победил в битве добра и зла — тот и добро, тоже молчим.) Не сворачивай с этого пути, великий вождь, и тогда вечно пребудет с тобою благословение Неба…
Уфф, похоже, отстрелялся общими фразами, которые, как хочешь — так и трактуй. Ну и ладно. Надо ж было что-то сказать эдакое под финиш. Теперь пожелать им счастливого пути — и пусть катятся отсюда, да поскорее. Только сначала отдадут то, что с меня сняли, — и скатертью дорога. Вот отдышусь сначала, пару вдохов, и…
— Народ вормов благодарить тебя за великий честь! — провозгласил довольный вождь, поднимаясь с колен. — Позволь нам принести тебе первый жертва, великий Камай-нанги!
Толпа расступилась.
На земле лежал человек, добросовестно связанный толстыми веревками и оттого напоминающий кокон руконога с человеческой головой наверху. Рот головы был заткнут объемистым кляпом, снабженным ремешками, завязанными на затылке пленника. Правильный кляп, а ремешки — это чтоб языком его было не вытолкнуть. Всегда удивляла в кино такая фишка: воткнули терпиле в пасть тряпку, он с нею покорно и сидит где-нибудь в камере. Или пакет полиэтиленовый на голову надели, и жертва добросовестно в том пакете задыхается. Типа, ну никак нельзя на вдохе втянуть в рот пленку и прокусить.
В общем, упаковали вормы мужика на совесть. И один из них уже подходил к связанному с большим ножом, явно намереваясь отрезать голову кокону во славу меня.
По идее, конечно, стоило поддержать спектакль. Ну подумаешь, велика беда — отпилят тыкву какому-то незнакомому дядьке, который, возможно, при случае меня же из-за кустов и завалил бы ради той же СВД. Мне-то что за горе?
Но, блин, есть внутри меня такая порой крайне неудобная хрень, как чувство моей личной справедливости. То есть ни на какие чужие моральные нормы то чувство не ориентируется. По фигу ему, грубо говоря, кто и что думает по тому или иному поводу. Моё это, и только моё. И если ощущаю я всеми фибрами души неправильность происходящего, то вмешиваюсь — и, кстати, часто себе в ущерб. Короче, есть у меня такой недостаток, и ничего с этим не поделать.
— Остановись, человек, — громко произнес я.
Ворму обращение «человек» явно пришлось по вкусу. Тормознул он, но при этом воззрился на меня с немым вопросом в глазах — мол, чего не так-то? Аналогичный вопрос прочел я в глазах остального племени и вождя — в том числе. Причем грозящий перерасти в недоумение: как это так, посланник Неба — и мешает жертвоприношению? Да и посланник ли это Неба на самом деле?
Говорить надо было громко и внятно, но сил на убедительные вопли уже не было. Требовалась хоть короткая передышка. Горло горело огнем, перед глазами плавали разноцветные пятна, и все силы уходили на то, чтобы стоять прямо и не шататься.
Неожиданно выручил меня Зорик.
Перестав утрамбовывать лбом землю возле моих ног, он повернулся к сородичам и заорал:
— Я ж говорить вам, тудым-сюдым, что Камай-нанги запрещать мазать идолов чужой кровь! Убивать можно, если жрать хочешь! Если не хочешь жрать, просто проси у Камай-нанги чего надо, он даст! Только сильно проси! Слабо попросишь, значит, ничего не хочешь и Черный Стрелок не уважаешь!
Ну что ж, в целом Зорик запомнил то, что я говорил ему, и даже не особо сильно переврал.
— А еще воровать плохо, — негромко добавил я. Но Зорик услышал — и тут же развил тему.
— И крысособачить нельзя! — рыкнул он. — В смысле у своих. А у Камай-нанги — особенно! Я про то тоже говорил, но вы меня не слушать! Вы шаман слушать, который вон с горелый пасть валяться.
Вождь слегка скривился. Отдавать СВД ему не хотелось, но и терять только что приобретенный статус избранного высшими силами было не с руки. Короче, колебался он недолго. Подошел, снял с плеча винтовку и почтительно положил ее к моим ногам. Потом повернулся, рыкнул что-то по-своему.
Не прошло и минуты, как передо мной лежало все мое добро, изъятое при пленении. Помимо этого «человек» с ножом по собственной инициативе уже резал веревки, стягивающие тело потенциальной жертвы мне. По факту удаления кокона обнаружилось, что пленный мужик абсолютно голый и экстремально синий — от утреннего холода и от обилия наколок, густо покрывавших тело. Я успел рассмотреть только герб во все плечо с обилием ножей, автоматов, колючей проволоки и неясной надписью вокруг герба, расплывшейся от времени. Остальное отсюда не разглядеть, да и не до этого мне. Того и гляди сам рухну на кучу своего барахла.
Однако Зорик уловил мой взгляд — и истолковал его по-своему.
— Камай-нанги не принять кровавый жертва и подарить жизнь презренный хомо. Значит, этот хомо отмечен Небом. Надо вернуть хомо его шмотьё и оружий, чтобы он мог служить Камай-нанги до самой смерти!
Ну по мне, так Зорик хоть и обосновал все верно, но слегка перегнул палку. Одно дело — вернуть отнятое посланнику Неба, и совсем другое — хомо, да еще и презренному. Вормы заворчали недовольно, но я это дело пресек. Слово сказано, и давать обратку — значит терять лицо. Тем более что я успел слегка отдышаться.
— Слушайте, что сказал ваш новый шаман, — громко и отчетливо произнес я. — Слушайте его, ибо он — вестник мыслей Камай-нанги.
Ворчание усилилось, но, тем не менее, к ногам голого мужика полетели какие-то тряпки, пояс с кобурой, автомат и рюкзак.
— А теперь идите домой, люди народа вормов, — сказал я. — И да пребудет с вами благословение Неба.
После чего я изобразил рукой в воздухе какой-то знак — какой, неважно, главное, что осенил знамением. Дальше сами разберутся и придумают недостающие детали…

Вормы уходили. Последним шел Зорик, постоянно оглядываясь. Иди, перевозчик, иди, родной. Иди скорее, потому что, как только ты скроешься за густым кустарником, я тут же со спокойной душой отключусь на хрен и, вполне вероятно, отправлюсь прямиком на то самое Небо, откуда, как вы думаете, я и пришел. Или в ад, что намного вероятнее, ибо количество загубленных мною жизней слишком велико даже для самого рьяного праведника, несущего добро тем, кто его об этом не просил…
Синий мужик, брезгливо морщась, натягивал на себя грязный камуфляж. Понять его можно — надевать то, что успели поносить вормы, наверно, еще то удовольствие. Которое, кстати, мне только предстоит. Наверно, предстоит…
— Эй, эй, парень, ты чего?
Ага, это синий подбежал и зачем-то тянет меня за веко. Слышь, жертва моя недорезанная. Если человек тебе жизнь спас, это еще не повод дергать его за глаза.
Мне показалось, что я это сказал. Однако на мужика мои слова — или мысли? — впечатления не произвели. Он еще несколько секунд всматривался в мой глаз, правда, потом веко все-таки отпустил и полез в свой рюкзак.
Интересно, какого хрена он там ищет? Хотя, признаться, не интересно мне было, ну ни капли. Просто, если я думаю — значит, я существую и пока не вырубился. Но при этом проще думать о том, что видишь. Ага, отыскал синий чего-то. Поднялся с коленей, идет ко мне. А в руках… О нет, только не это!
Спасенный мною мужик нес желтый пластиковый чемоданчик. Такие производило двести лет назад в Украине одно НИИ, исследующее последствия Чернобыльской катастрофы. И были в том чемоданчике всякие дорогущие средства первой помощи, в том числе жуткая штука регенерон, действие которой мне как-то удалось на себе испытать.
Наверно, мужик что-то такое прочел в моих глазах. И усмехнулся.
— Знакомая упаковка? — постучал он ногтем по крышке чемоданчика. — Не боись, сильно корежить не будет. Но без него никуда. У тебя ласты хреново зарастают, небось кровь черной крысособаки была старая, несвежая, запекшаяся.
Он поставил чемоданчик на землю, открыл, достал шприц-тюбик.
— Вормы идиоты, — заметил он, сворачивая колпачок. — За этот шприц два РПГ дают с полусотней выстрелов к ним. Регенерон-2, довоенная секретная разработка. Пользуйся.
И ловко воткнул мне иглу в набухшую вену на руке…
Секунда… другая…
Черт!!!
Синий обманул. Меня тряхнуло, скрутило на траве в эмбрион… но, правда, сразу отпустило.
По всему телу разлилось приятное тепло. Туман в голове рассеялся, куда-то разом подевалась слабость, а в конечностях на месте страшных ран, полузатянувшихся розовой пленкой, я почувствовал уколы тысяч мельчайших иголок. Знакомое ощущение. Так бывает, когда руку или ногу отлежишь.
Крайне удивленный, я приподнялся и сел, привалившись спиной к основанию т-резта. При этом мой взгляд упал на искалеченную кисть.
Чудеса, да и только! Разорванное мясо, чуть подправленное кровью черной крысособаки, срасталось на глазах. Меж краями ран натянулись тонкие белесые нити, и с каждым мгновением их становилось больше и больше. Это смахивало на скоростную штопку рваного носка невидимой домохозяйкой.
— Забавно, да? — хмыкнул мужик, присаживаясь рядом. — Каждый раз смотрю — и удивляюсь. Это ж какие мозги надо иметь, дабы эдакое придумать? Чтоб организм сам себя ремонтировал, а? Хотя ладно, не будем время тянуть. Минут через пять будешь как новенький. В общем, думаю, мы с тобой насчет спасения жизни в расчете. А вот это тебе за возврат моего барахла.
Он открыл кобуру и вытащил оттуда пистолет необычной формы. Такой я видел… точно! На базе савеловских маркитантов, у конвоира, который собирался столкнуть меня вниз. Тогда мы полетели в «бочку» вдвоем, где он и пальнул в меня из своего теплового оружия. Хорошо, что промазал. Высокотемпературный выстрел прожег в досках «бочки» дыру диаметром не менее полуметра. Интересно, чем стреляет такая штука и где брать для нее заряды?
На мой немой вопрос мужик ответил обстоятельно:
— Пистолет ПБ-4, сокращенно от «параболоид, четвертая модель». Говорят, предвоенная разработка Сколково. Кстати, похож на довоенную травматическую игрушку, которая тоже ПБ-4, или просто «Оса». Но по эффекту этот тепловой пистолет с ней рядом не стоял. Попадается очень редко, но нам, савеловским маркитантам, свезло — нашли заброшенный бункер, в котором таких две сотни было. Правда, с зарядами плохо.
Он выщелкнул из рукояти магазин… который оказался прозрачным, словно сделанным из толстого стекла. Внутри магазина-колбы плавал крохотный черный кристалл, напоминающий уголек.
— Все просто, — сказал маркитант. — Магазина хватает на десяток выстрелов. Потом его надо просто залить водкой, а лучше спиртом. И стреляй снова. Правда, шамирит после каждой перезарядки уменьшается. Незаметно, но тем не менее. Здесь еще на две перезарядки хватит. Потом приходи к нам на Савеловский вокзал, продам тебе хороший кристалл шамирита за сотню золотых. Сто выстрелов гарантированно.
— Не дороговато? — усмехнулся я.
— Считай, что даром, как своему, — убежденно произнес маркитант. — Нам самим шамирит измайловские маркитанты продают почти по такой же цене. И достается он им, говорят, большой кровью. Правда, как именно, я не в курсе.
— А почему шамирит? — поинтересовался я, наблюдая, как исчезает последний розовый шрам на том месте, куда был вколочен ржавый гвоздь.
— Легенда есть, что у царя Соломона был червь Шамир, который умел рассекать камни. Шамирит на спирту прожигает броню и раскалывает гранит. На водке действие скромнее, но тоже с сотни метров нео прожжет насквозь вместе с деревянными доспехами. Смотри, здесь ширина теплового луча регулируется, здесь — мощность. Но лучше на минимуме держи. Максимум разом магазин опустошает. Короче, заболтались мы что-то. Держи. А я пойду-ка к себе на базу, надо парней в рейд собрать. Совсем вормы оборзели, пора сходить к ним в гости, наделать из трупоедов чучел для зоомузея. Короче, удачи тебе на Пути воина.
И ушел.
Правильный дядька. В друзья не набивался, знакомиться не лез. Рассчитался по долгам и свалил. Причем рассчитался не без выгоды для себя. Если понравится оружие клиенту, придется тому за шамиритом к маркитанту ходить. А случись далее пересечься не по-хорошему, что он меня пристрелит не задумываясь, что я его. Но это только если не по-хорошему…
Вторая версия регенерона действительно оказалась волшебной. Раны на конечностях затянулись полностью, даже шрамов не осталось. Правда, бородища отросла с ногтями чисто как у сказочной нечисти. Ну это понятно, и у первой версии регенерона был такой побочный эффект.
Раскопав в куче барахла свой пояс с «Бритвой», я за десять минут управился и с ногтями, и с бородой. Молодцы, вормы, чуют, что можно лапать, а что лучше не стоит. Похоже, никто из них так и не дотронулся до моего ножа, самозарядившегося в черном Поле Смерти, иначе бы не лежал он так мирно в ножнах.
Приведя себя в порядок, я неторопливо оделся. Камуфла изрядно пованивала сроду немытой шерстью вормов, но не стирать же ее в болоте? Ничего, потерпим до ближайшего ручья.
Одевшись, я основательно подкрепился галетами и восстановленными консервами из рюкзака. Точнее, сожрал все, что там было съестного. Тоже нормальная реакция после скоростного залечивания ран за счет ресурсов организма. Потом долго чистил оружие. Вормы изрядно загадили и автомат, и СВД. Стрелять не стреляли, нагара в стволах нет. Но грязищи… То ли лягушек они ими глушили, то ли самогон через них гнали… Так я и не понял, как можно в боевое оружие напихать столько дряни. Хотя мутанты, что с них взять? Ладно, проехали.
В итоге через два часа я был в полном порядке, если не считать вонищи от камуфлы, заставлявшей меня то и дело воротить нос от собственного воротника. Я вообще-то не привередливый, но по всему получается, что ворм, таскавший мой камуфляж, имел привычку спать на навозной куче. Плюс блохи, м-да… В принципе, насекомые для военного человека дело привычное, кто только не жрет нас в рейдах, начиная от комаров и заканчивая крылатыми монстрами тропиков. Но блохи вормов — это история отдельная. Таких кусучих тварей я не встречал даже в Джибути, царстве летающих кровососов.
В общем, километр на восток я отшагал весело, одновременно промеряя болото шестом, давя блох и яростно почесываясь.
Друзья ждали меня, как и обещали, на небольшом островке. Слева болото, справа — колоритное озерцо, затянутое зловещей фиолетовой ряской. В центре озерца торчит кверху из ряски почти развалившийся от коррозии хвостовик древней ракеты. Самое место для стоянки. Сухо, и есть на что посмотреть в задумчивости после завтрака, подумать о прошлом, о вечном, о бренности бытия…
Завидев меня, троица оживилась. Шерстяной даже вскочил, чуть не опрокинув в костер котелок с каким-то варевом, обниматься бросился, вопя на всё болото:
— Снайпер!!! Живой, твою мать!!!
Однако тормознул я его, причем крайне невежливо:
— Стоп! Не подходи!!
Шерстяной так и остался стоять с распростертыми объятиями. Ион, тоже поднявшийся от костра и сделавший в мою сторону пару шагов, воззрился на меня с недоумением. Радостная улыбка сползла с лица стаббера. Даже Колян настороженно замер, разглядывая меня неподвижными объективами видеокамер. А ну как тронулся хозяин от тягот и лишений? Мало ли как оно бывает, когда тебя без наркоза гвоздями к деревяшке прибивают, словно ковер на стену.
— Ты это… чего, Снайпер? — проговорил Шерстяной. — Ты в порядке?
— Не совсем, — сказал я, складывая на землю оружие. — Инсектициды или репелленты от блох есть у кого?
Шерстяной с Ионом переглянулись. Понятно. В условиях первобытного существования аборигены адаптировались к неудобствам этого мира. В отличие от меня.
— Хозяин, озеро сильно токсичный, — подал голос Колян, разгадавший мои намерения. — Ни один тварь в нем не жить. В него ракета упасть и не взорваться. Ракетный топливо вытекать, смешиваться с ядерным начинкой. Растения и микроорганизмы мутировать, тот еще коктейль. Химический состав воды включать в себя…
Я не слушал. Я раздевался. По сравнению с блошиной атакой купание в токсичном озере казалось мне ерундой.
— Не ходил бы ты туда, Снайпер, — покачал головой Шерстяной. — Ты подойди, понюхай. От воды воняет так, будто на помойку выбросили кучу гниющих трупов и сверху это все обосрали.
— Это так есть, — подтвердил Колян. — Правда, мой думать, что недолгий контакт с токсичный вода не сильно повредить человеку.
— А что, если в озеро Снайпер войдет, а вылезет мутант какой-нибудь? — предположил Ион, задумчиво почесывая бородку. — Как в Поле Смерти. Туда обычный нео лезет, а обратно выкарабкивается хрен знает что…
— Колян, не в падлу, проверь оружие и рюкзак на предмет насекомых, — попросил я серва. — Достали, суки, сил нет.
И пошел купаться-стираться.
От воды пахло действительно мерзко. Но не вормами, а ядреной химией, запах которой за отсутствием блох вполне можно перетерпеть. Думаю, лучше химбукетом пахнуть, чем немытой шерстью и застарелым дерьмом трупоедов.
Впрочем, когда я вылез обратно, меня ждал сюрприз.
— Хозяин, там подальше родник есть, — невинно проговорил Колян. — Может, ты есть сходить, ополоснуться в чистый вода?
Я негромко зарычал.
— Что ж вы, сволочи, молчали?!
Вся шайка синхронно пожала плечами, даже Колян изобразил что-то эдакое, слегка скособочившись вправо.
— Я б барахло прокипятил, сам бы помылся как следует, побрил череп — и всё!
— Жалко было посуду, — честно признался Шерстяной, кивнув на котел, который болтался над костром, подвешенный на рогульки. — После твоего камуфляжа его б минимум час отмывать пришлось. А так и жратва готова, и ты стерильный в хорошем смысле этого слова. Только слегка вонючий.
— Ну, гады, — вздохнул я. — Кругом одни жлобы и предатели.
И пошел полоскаться в ручье…
Вернувшись, разложил камуфлу на траве и присел к костру. Тут же мне в руки сунули походный алюминиевый котелок и ложку, что пришлось нельзя кстати: после регенерона сколько ни сожри — все в жилу. Пока я питался, уже наевшийся народ предался беседам, как это постоянно бывает на привалах.
— Ну вот теперь, когда Снайпер с нами, точно дойдем. — Довольно осклабился Шерстяной.
— Да, шансы есть, — глубокомысленно кивнул Ион, ковыряя травинкой в зубах.
— Я, конечно, не одобрять такой поход, — покачал глазными камерами Колян. — Но, с другой сторона, был бы круто попробовать такой топливо.
Я кинул на шайку друзей вопросительный взгляд поверх котелка.
— Снайпер не в курсе, — сказал Ион. — Расскажи ему.
Шерстяной кивнул.
— Как-то я деда одного повстречал, — начал мутант. — Назвался он Отшельником. Дед как дед, ничего особенного, только с ручным рукокрылом на плече. То есть, по ходу, непростой старикан, хоть и под такого мастырился. Я сразу просек, что если дедок рукокрыла приручил, то выкобениваться перед ним не надо, а лучше подойти с уважением, глядишь, навар какой с того выйдет. Ну подкатил я, жратвы подогнал старикану, книгу какую-то подарил, что собирался на самокрутки пустить. Дед и раздобрел. Грит, сильно я вашего брата-мутанта уважаю, и обратное уважение тоже имеется. Да только говорят по-человечьи далеко не все, словом не с кем перемолвиться. К себе домой повел, где я со страху чуть не обхезался. У него дом детеныш жука-медведя стережет, во как! Но дело не в этом. Рассказал мне старикан между делом про Измайловскую аномалию, что на востоке возле какой-то МКАД находится. Что это такое, даже до Последней войны никто не знал и, что странно, не исследовал, хотя охранялось оно серьезно. Короче, это огромный круглый остров диаметром в полкилометра посреди абсолютно круглого озера. Или, если хотите, земляная блямба неясного происхождения, окруженная широченным рвом с водой. В общем, получилось так, что забрел Отшельник в те места. Охраны людской там, понятно, никакой не осталось, но мутантов — пропасть. Только муты те деда не трогали. То ли слово он какое знает, то ли еще что, но точно не брешет, если его жук-медведь стережет и рукокрыл на плече скалится. Ну, в общем, интересно ему стало, поперся старик прямо в ту аномалию. И ход отыскал внутрь нее.
Шерстяной состроил многозначительную физиономию. Понятное дело, носитель информации имеет право позволить себе эффектные паузы. Но только не в компании друзей, которые уже в курсе секрета Полишинеля.
— Да говорить уже, братух, не тяни крысопес за яйца! — высказался Колян.
Ишь ты, серв совсем блатной стал! А ведь общался с Шерстяным всего ничего. Лиха беда начало, еще немного — и выйдет из Коляна матерый уголовник, спец по гоп-стопу и воровскому жаргону.
Мутант покосился на робота неодобрительно, но ругаться с «братухой» не стал. Наверно, посчитал, что «в падлу».
— Короче, влез Отшельник в тот остров — и офигел с ходу. Оказалось, что это только сверху блямба земляная, типа для маскировки. А внутри — все из стали. То ли лаборатория гигантская, то ли целый подземный завод. В общем, не понял дед, что это за хрень, но, тем не менее, пошел по ней шастать — чисто из любопытства. Шлялся — шлялся — и по ходу набрел на ри-актор. Чё это такое, я не в курсах. Старикан объяснял, только я ни хрена не понял.
— Реактор, — пробормотал я, облизывая ложку. — А вода вокруг острова — это и защита от любопытных, и одновременно пруд-охладитель.
— Чё? — уставился на меня Шерстяной.
— Ничё, — отмахнулся я. — Не суть. Трави дальше.
— Ну так вот, я и говорю, — продолжил мутант. — Помимо ри-актора дед там какую-то байду нашел, которую назвал Зеркало Миров. Короче, что это такое, я тоже не понял. Какая-то хрень, с которой постоянно осыпается шамирит. И его там столько, что хошь лопатами его греби, хошь носилками носи — весь не вынести.
— Может, ты не в курсе, что это такое, — глянув на меня, сказал Ион, доставая из кобуры на поясе тепловой пистолет, снабженный под ствольным лазерным целеуказателем. — Так вот, шамирит…
Я отложил в сторону пустой котелок с ложкой, расстегнул свою кобуру, оставленную мне маркитантом вместе с его подарком, и извлек оттуда свой пистолет. Такой же, как у стаббера, только без целеуказателя.
Ион слегка кашлянул, подавившись продолжением объяснения, и уставился на меня тем же вопросительным взглядом, каким я десять минут назад смотрел на него.
— Маркитант подарил, — пояснил я. — Его в жертву хотели принести, я не дал. Ну и вот.
— Вон оно чё, — протянул Шерстяной. — То-то я смотрю, у тебя на руках даже шрамов не осталось. Так после сушеной крови черной крысособаки не бывает. Для этого надо раны в ее теплой крови полоскать, да и то шрамы останутся. Так только регенерон действует. А он лишь у маркитантов и бывает, только стоит как десять акаэмов с цинком патронов.
— Ну типа того, — не стал спорить я.
— А как с зарядами? — поинтересовался Ион.
Я извлек магазин, показал.
— Понятно, — кивнул стаббер. — Выстрелов на десять хватит. Только ты особо часто его не доставай. Рукоять-то не случайно изнутри освинцована.
О как! Вес пистолета меня удивил сразу, но, почему оно так, я с ходу не понял. Теперь ясно. Шамирит, как и всё хорошее на свете, имел обратную сторону счастья. То есть был радиоактивен. Хотя мне, вдосталь пошатавшемуся по зараженным землям Украины и при этом умудрившемуся выжить, вряд ли повредит маленький кристалл с волшебными свойствами. Не светится небесным светом — и ладно. Значит, не опаснее находок, которые мы таскали на Украине когда в освинцованных контейнерах, а когда, за неимением таковых, и просто в карманах.
— Ну, короче, если ты в курсе темы, то, думается мне, имеет смысл сходить в Измайлово, пошукать те залежи шамирита, — подытожил Шерстяной. — Терять-то нам все равно нечего.
— Да ладно, — усомнился я. — Если там горы этого вещества, то ты-то как раз рискуешь расстаться с волоснёй. Повылезет на фиг.
— А и ладно, — ухмыльнулся Шерстяной. — Стану похож на хомо, авось ваши шугаться перестанут. Хотя я думаю, нашему брату-мутанту радиация по барабану. Ну так ты как? С нами?
Я задумался.
В общем-то, Ион был прав, когда утром сказал про легенду Шерстяного: какая-никакая, а цель. Без цели мужику никак не прожить. Нет цели — нет интереса к жизни. А без интереса это уже и не жизнь получается, а так, существование. Как у зомби — жрать, спать, гадить, спариваться… Тьфу!
— С вами, — сказал я.

— Мне тут дед карту набросал, — сказал Шерстяной, разглаживая на коленке мятый клочок бумаги. — Подробную. От тут та самая МКАД… не, не тут… по ходу, здесь.
— Дай сюда, — сказал я.
Шерстяной состроил недовольную морду, но бумажку отдал. Я же сел на поваленное дерево и принялся разбираться.
В топографии автор карты смыслил слабовато, но, тем не менее, смыслил. И карта получилась, действительно, подробная, отрисованная тонким карандашом с обозначением мельчайших деталей. Так. Мы где-то здесь, рядом с пометкой «Яузские болота». Тут линия явно отображает железнодорожные пути. Пометка «Рембаза». А это, понятно, МКАД. А что здесь, немного доходя до нее? Пометка пространная. «59-й арсенал ГРАУ, военные склады». И контур вышки. ГРАУ — это, скорее всего, «главное ракетно-артиллерийское управление». Интересно, надо взять на заметку. А вот и круг в круге к юго-востоку от складов с надписью «Измайловская аномалия». И вокруг нее — несколько маленьких черепов нарисовано.
— Это что? — ткнул я в одно из обозначений мертвой головы.
Шерстяной пожал плечами.
— Дед сказал, чтоб это я, типа, не запамятовал, что там до хрена Полей Смерти и мутантов разных. То есть особо отметил, что их везде в Москве до хрена, но там — до хренища.
— Мило, — кивнул я, соотнося метки с масштабом, обозначенным внизу рукотворной карты.
Угу. До складов где-то километра четыре. А до аномалии, если по прямой, то все пятнадцать будет. По развалинам в лучшем случае к вечеру доберемся, как раз на ужин к мутантам. Почему на ужин? А потому, что хоть мы и вооружены по меркам этого мира весьма солидно, патронов к тому вооружению кот наплакал. У Иона с Шерстяным три магазина на двоих, у меня четыре полных плюс десяток патронов россыпью, не считая двадцати винтовочных для СВД. На один бой хватит, но никак не в режиме наступления и подавления огнем превосходящих сил противника. Сожрут нас превосходящие силы и не подавятся.
— В общем, к складам идем, — сказал я, пряча карту в нагрудный карман своей подсохшей одежды. После чего натянул камуфляж на себя, обулся и принялся зашнуровывать берцы.
Троица молчала, переглядывалась. Нормальный процесс, обдумывают вводную. Пусть обдумывают, время позволяет. Как раз до окончания шнуровки второго берца.
— А какого хрена не к аномалии? — наконец поинтересовался Шерстяной.
— Такого, — хмуро ответил за меня Ион. — Снайпер прав. Твоей рожей, что ли, мутантов отпугивать? Или у тебя по пути в схроне цинк патронов припрятан?
Шерстяной задумчиво поскреб репу желтыми когтями.
— Ну… может, там мутов не так много, как дед сказал? — протянул он неуверенно, явно для того, чтоб отбрехаться. Правда, в конце выдал инфу: — Старикан и про эти военные склады обмолвился. Сказал, мол, там охрана неслабая, не подойти. Стреляют в любого, кто подойдет на расстояние выстрела.
— Если стреляют, значит, есть из чего и чем, — сказал я, поднимаясь на ноги. — То есть у них есть то, что нам нужно. Кстати, Ион, ты свой пистолет испытывал? А то, может, мы зря такую тяжесть на себе таскаем?
Стаббер пожал плечами.
— А чего его испытывать? Там конструкция проще простого. Есть шамирит и водка — стреляет, нету — не стреляет.
Я покачал головой. Не, так не пойдет. Я мужик ленивый, лишний нефункциональный грамм на себе не понесу, пока не буду уверен в его необходимости.
Достав тепловой пистолет из кобуры, я прицелился в кривое дерево, стоящее метрах в пятидесяти от меня, и нажал на спуск.
Хммм… Забавно. Отдачи — ноль, увод ствола — ноль, вообще ощущений от выстрела — ноль. А в дереве — сквозное дымящееся дупло, обугленное по краям. После такого надругательства дерево постояло несколько мгновений, словно раздумывая, потом затрещало и рухнуло на землю.
— Снайпер пристрелить дерево. Начало положено, — с оптимизмом в механическом голосе произнес Колян.
Вот ведь сволочёнок железный, он еще и подкалывать научился! Тем не менее то, что хотелось узнать, я узнал. Так и быть, тепловой… как его? Параболоид? В общем, данный ствол имеет право на жизнь в кобуре на моем поясе.
Разделив по-братски автоматные патроны, наш небольшой отряд покинул гостеприимный островок и выдвинулся на восток. Впереди непотопляемый Колян, сзади мы цепочкой с шестами наперевес. Не столько чтобы болото мерить, сколько для того, чтоб в случае чего длинную палку утопающему протянуть.
Болото, кстати, стало обычным, моховым, с подлянками характерными, но знакомыми. Не то что хищное, оставшееся за спиной, которое сначала усыпляет, а потом… а хрен его знает, что оно потом с сонными телами делает, жрет или в консервы закатывает. И знать не хочется.
Серв дорогу чуял лучше любой собаки. Вел тропками кривыми, но надежными, мы даже ноги как следует не замочили. Шерстяной только раз заорал дурным голосом, когда из бочага справа вынырнула то ли сухая рука, то ли коряга с кривыми ветками, напоминающими когти, и схватила мутанта за штаны. Шерстяной со страху в нее полмагазина выпустил и чуть с тропы не сошел, хорошо что Ион его придержал. Покоцанная пулями рука-коряга нырнула обратно в бочаг, а Шерстяной еще долго и забористо матерился, на ходу пытаясь зашить суровой ниткой порванные штаны.
— До привала потерпи, — посоветовал Ион. — Присядешь и заштопаешь.
— Да я хоть парой стежков прихватить, — жалобно отозвался мутант. — Я ж точно знаю, по закону подлости щас еще какая-нибудь пакость из трясины высунется — и лапой точно в дырку. Мудей-то у меня запасных нету. А ходить, трясти ими по всему болоту — все равно что щуку на блесну ловить. Рано или поздно поймается.
— Мой думать, что ты переоценивать роль своих мудей в пищевой цепочка здешний мутантов, — немедленно отозвался Колян. — Они, возможно, и деликатес, но очень слишком экзотический.
— Не про твою честь деликатес, членистоногий, — проворчал Шерстяной, нагибаясь и перекусывая нитку. — Снайпер, Ион, поклянитесь — если меня пристрелят, то вы не допустите, чтобы этот проглот меня сожрал.
— Кончаем базар, — бросил я. — Болото кончается. Начинаются суровые будни.
Действительно, за стеной густого камыша и прибрежного кустарника просматривались величественные развалины высоких зданий. Когда-то в них жили люди, богатые наверно, коль квартиры в эдаких небоскребах покупали. И вдруг — на тебе, апокалипсис. Обидно, наверно. Жил себе, жил, кондоминиум, подземный гараж, развитая инфраструктура, блага цивилизации. И вдруг одним махом — если выжил, конечно, — доставай из сейфа охотничье ружье, выгребай патроны, что запас чисто на самый крайний случай, и топай добывать для семьи не деньги, а воду и консервы. Сейчас это, конечно, далекое прошлое, но я-то пришел из мира, где люди еще живут и надеются на лучшее. Пока надеются… По-хорошему, узнать бы, из-за чего случилась эта самая Последняя война, вернуться домой и постараться найти того, по чьей инициативе нажалась пресловутая красная кнопка. Уж я бы не промахнулся… Хотя нет, утопия это все и мечты несбыточные. Надо жить реальностью. Вот этими самыми кустами, через которые, кроя их семиэтажным, продирается Шерстяной. И тем, что ждет нас за ними… Будущим планеты, в котором я живу уже почти месяц — и, как это ни странно, до сих пор еще жив…
Наконец мы вышли на твердую почву. Шерстяной тут же скинул штаны, сел на корточки и принялся их зашивать. Дело важное и нужное. Воин, сверкающий голым задом через драную камуфлу, это даже не смешно, а, скорее, грустно.
Ион же, напротив, замер на месте, закрыл глаза, словно принюхиваясь. Понятно. Я тоже почувствовал, что с востока тянет дымком.
— Кто-то мясо жарит, — сказал стаббер. — Костров двадцать, не меньше.
А вот это лихо! Я так не умел. Чтобы по едва уловимому запаху определить природу дыма и количество костров — такому не научишь. Это уже врожденный навык охотника, отточенный поколениями людей, вынужденных бороться за выживание в крайне агрессивной среде. У меня даже картинка перед глазами нарисовалась: предок Иона откидывает забрало противорадиационного костюма, нюхает воздух, одновременно хапая изрядную дозу ионизирующего излучения, — и, вновь опустив на лицо прозрачную маску из освинцованного стекла, уводит разведгруппу подальше от костров большого племени нео. И неважно, что он скоро умрет в мучениях. Он выполнил предназначение. Спас своих людей и оставил на земле сына, в генах которого этот навык записан кровью его отца, отдавшего жизнь за других…
— Посмотреть надо, что там, — сказал я, кивнув на руины.
Когда-то здесь был жилой район огромного города. Сейчас же от некогда величественных зданий остались лишь жалкие обломки, полузанесенные землей и песком. Время и природа постепенно превращали развалины в холмы, поросшие деревьями и кустарником. Но вопреки всему из руин вздымались к небу величественные останки многоэтажной башни, формой напоминавшей американский небоскреб. Вершина здания была разрушена, но этажей пятнадцать сохранилось почти в первозданном виде. Кстати, известный феномен постъядерной Москвы. Все вокруг практически сровнялось с землей, а башня стоит себе практически целехонька, хоть заселяйся в нее и живи себе почти так же, как жили здесь люди двести лет назад.
— Согласен, — кивнул Ион. — Осмотреться неплохо бы. Шерстяной, как штаны?
— Порядок, — довольно прокряхтел мутант, влезая в заштопанную камуфлу. — Теперь ничего не страшно.
И щелкнул переводчиком огня своего АК. Давно пора бы, кстати. А то люди за оружие, а он — за штаны…
— Мы с Ионом наверх, Шерстяной с Коляном внизу, стеречь вход, — скомандовал я.
— Почему мы стеречь? — попытался возбухнуть Колян, пока еще плохо осознавший необходимость воинской дисциплины в условиях работы группой. — Я с хозяин идти, защищать, прикрывать…
— Защищать и прикрывать будете вход в подъезд, — отрезал я. — А также наши рюкзаки и мой автомат.
Ион удивленно посмотрел на меня.
— Подниматься всяко по лестнице придется, — пояснил я, отдавая свой «Калашников» Шерстяному. — Если там какая пакость поселилась, то лучше с тепловыми пистолетами идти. Меньше вероятность в тесном пространстве рикошетов нахватать. На мне и так навешано неслабо, так что придется нам одним АК Иона обойтись.
Стаббер кивнул.
— Принято.
— Йу-ху! — воскликнул Шерстяной, вскидывая два автомата сразу и обнажая желтые зубы в зверской ухмылке. Колян недоуменно наставил на мутанта свои камеры.
— Are you American?
— Да щас тебе, пиндос паукообразный, — хмыкнул Шерстяной. — Русские мы, хоть и мохнатые. А это так, следствие перекрестной ассимиляции. Ты ж вон по-нашему лопочешь, и это вовсе не значит, что ты коренной российский робот.
Я не стал уточнять, откуда Шерстяной нахватался таких умных слов — не иначе, от того деда, что карту нарисовал. Да и какая разница? Сейчас мы шли к прямоугольному черному проему, который когда-то занимала входная дверь одноподъездной башни, и меня гораздо больше волновал вопрос личной безопасности, чем болтовня мутанта. Он, конечно, отличный товарищ, но лично меня он гораздо больше устраивал за рулем машины, чем в качестве боевой единицы, прикрывающей тыл. Правда, особого выбора не было.
— Держите вход в подъезд, мы скоро, — на всякий случай продублировал я команду Шерстяному с Коляном. — Ион, прикрывай.
И шагнул в темноту, пропахшую древней сыростью и сладковатым запахом разложения.
На труп мы наткнулись почти сразу.
Рассеянные солнечные лучи падали сквозь лестничное окошко первого этажа, и в этом призрачном свете особенно жутко смотрелась оскаленная пасть мертвеца. Голова запрокинута, под затылком — бурая лужа. Вытянутые вперед челюсти, когти на волосатых лапах, одет в серую униформу — похожую в моем мире носили охранники объектов. Поверх формы надета пустая разгрузка. Видать, грохнули собакоголового и обчистили труп. Причем грохнули не так давно.
— Мута завалили этой ночью, — подтвердил мои выводы стаббер. — Труп свежий совсем. Причем завалили грамотно.
Ну да, в профессионализме убийце не откажешь. Аккуратная продольная рана на горле трупа говорила сама за себя. В собакоголового с улицы неожиданно метнули нож, перебивший трахею. Мутант от удара подался назад, споткнулся и упал, дополнительно приложившись затылком о ступеньку. Можно сказать, повезло ему. Всегда завидовал тем, кто умер быстро. Как пел классик, «так лучше, чем от водки и от простуд».
Перешагнув через труп, мы стали медленно подниматься по лестнице. Понятное дело, что тот, кто завалил собакоголового, выдернул свой нож из раны и пошел туда, куда ему мешал пройти мутант. То есть на вершину башни. И не факт, что он уже успел сделать там все, что хотел, и спуститься обратно.
Не люблю я эти подъемы по лестницам. Ни отступить, ни укрыться, если кто-то вздумает, скажем, гранату сверху по ступенькам скатить. Или просто залечь на верхней площадке, выставив перед собой огнестрел. Все, что можно будет увидеть при таком раскладе, это дульный срез и макушку стрелка. А ты для него весь как на ладони.
Но сейчас отступать уже поздно. Если нас не засекли на входе, то непременно засекут на выходе, когда мы к складам почапаем. Да и выдвигаться к охраняемому объекту без разведки не есть правильно. А что военные склады охраняемые, в том сомнений никаких: дымом от костров небось неспроста в воздухе пахло.
Так что мы продолжали подниматься. Я, выставив перед собой тепловой пистолет и искренне надеясь, что замечу вероятного противника быстрее, чем он меня. И Ион следом, контролируя боковые дверные проемы, ведущие на этажи.
Так мы миновали двенадцать этажей. Уже, по идее, можно было бы шагнуть в очередной проем, найти подходящую квартиру и превратить ее ненадолго в наблюдательный пункт. Но не хотелось мне, чтобы кто-то несомненно опасный, умеющий столь эффективно и уверенно метать ножики, шарился над моей головой. По той же простой причине, что в данном конкретном случае, кто этажом выше — тот и молодец.
Короче, добрались мы до четырнадцатого этажа — и остановились. Дальше хода не было. Солидный кусок разрушенной бетонной стены намертво перегораживал лестницу. Поверх него вниз свисали вяло шевелящиеся корни. Понятно. Ветрами сверху всякой дряни нанесло, на которой прижились какие-то хищные растения, жрущие то ли зазевавшихся рукокрылов, то ли путешественников, страстно желающих залезть еще выше.
Нам выше было без надобности. Теперь мы с Ионом цари горы, стало быть, пора приступать к основной цели нашего визита.
Я осторожно шагнул в дверной проем.
Так, ясно. На этаже шесть квартир. Бронированные двери выломаны из косяков небось лет сто назад. Вообще, все, что можно было оторвать, выдрать и унести, — оторвали, выдрали и унесли, включая плитку с пола и проводку из стен. Не удивлен. Это явный признак того, что рядом военная база. Служивый человек, согласно привитому армейской жизнью инстинкту выживания, просто обязан тащить всё, что плохо лежит. А уж в условиях постапокалипсиса — тем более.
Предаваясь таким возвышенным думам, я одновременно прикидывал, из какой квартиры будет удобнее ту базу разглядывать. Судя по всему, из той, что справа.
Кивнув Иону, чтобы он следил за остальными квартирами и лестницей, я прокрался вдоль стены и аккуратно проник на вышеозначенную жилплощадь.
Передо мной открылся коридор со стенами, также ободранными до бетона и покрытыми плесенью. В потолке дырки — когда-то там, наверно, висели светильники немыслимой красоты. Мусор на полу, слежавшийся от времени в подобие разноцветного ковра. И три прямоугольных проема, ведущих в комнаты.
Я затаил дыхание… В ближайшей комнате мне почудилось какое-то движение. Стараясь не наступить на какую-нибудь хрень, я сделал шаг, другой…
…Еще в моем мире не любил я американские боевики за штампованные сцены, где крутые парни, выхватив стволы, торчат на месте как дебилы, целя друг в друга из больших пистолетов. Типа, патовая ситуация, немая сцена, каждый понимает, что выстрелит он — и противник тоже выстрелить успеет. Нет, не спорю, сцена жизненная, но на фига ж из фильма в фильм ее пихать? Тем более что в реальности встречается она не так уж часто.
Но, тем не менее, встречается…
У стриженного под горшок амбала, что целил мне в живот из автомата, лицо было суровое и решительное. Со шрамом от угла рта до уха, живо напомнившим мне о метательном диске боевого робота, недавно разворотившем мне щеку. Изрядно потертый камуфляж «флора» ни о чем не говорил, как и зеленый звездообразный то ли погон, то ли эполет, пришитый на плече автоматчика. А вот меч на боку парня свидетельствовал о многом. Если носит, значит, скорее всего, умеет им владеть. И если сопоставить возраст (парню, несмотря на суровый вид, не больше двадцати), необъятную ширину плеч, меч и бицепсы, бугрящиеся под камуфлой, то сразу вспоминается дружинник Данила, схожий с данным типом видом и замашками. Сразу видно, что автомат для пятнистого Шварценеггера оружие не родное, ему мечом воевать привычнее. Или, например, рельсой, если таковая подвернется под лапищи.
Пятнистый амбал, конечно, впечатлял. Но второй мужик, присутствовавший в комнате, не понравился мне куда больше. Средний мужик, прямо скажем, на первый взгляд, по всем показателям. Роста невыдающегося, но и не коротышка. Фигурой не атлет, но и не дохляк. Прическа разве только заметная, вернее, отсутствие таковой. И глаза под блестящей лысиной. Цепкие, внимательные, бесцветные, без малейшего следа каких-либо эмоций. Такие глаза сто пудов имеют привычку автоматически захватывать цель и просчитывать ее за доли секунды, прежде чем нажать на спуск. Например, меня лысый просчитал мгновенно, потому и не выстрелил. Хотя мог. Я заметил, как его взгляд прошелся по мне, как знак Зорро: росчерк — моя морда, росчерк — фигура, снаряга, росчерк — оружие, то бишь тепловой пистолет, ограничитель которого взведен на максимум.
— Расслабься, мужик, — тихо проговорил лысый, возвращаясь взглядом к моему лицу и вонзая в мои зрачки свои бесцветные буры. — Выстрелишь — всех нас спалишь на хрен и сам испечешься.
— Я в курсе, — сказал я. — Потому предлагаю: стволы вниз, после чего мирно беседуем за жизнь.
— Некогда нам с тобой беседы разводить, — проворчал амбал, но автомат опустил. А лысый даже говорить ничего не стал. Просто повернулся ко мне спиной, к окну лицом — и поднял бинокль, давая понять, что я своим вторжением отвлек его от крайне важного занятия. Отчего не понравился мне еще больше. Не столько хамством своим завуалированным — я б в подобной ситуации, наверно, поступил бы так же — сколько татуировкой на затылке, изображавшей человеческий череп. В мое время такие партаки кололи себе члены «КМ», организации наемников, помимо ведения боевых действий занимающихся профессиональной подготовкой снайперов и бойцов спецназа для Народной освободительной армии Судана. Вряд ли, конечно, этот парень имеет отношение к организации, наверняка исчезнувшей двести лет назад. Но ассоциация все равно возникла неприятная. Не люблю я, когда на одной со мной территории находятся люди, примерно равные мне по подготовке. Это все равно, что со своей копией махаться: результат загадочен и непредсказуем, но, что больно будет — это сто процентов.
Кстати, снаряга у лысого тоже была правильная. Сто девятый «Калашников» за спиной с подствольным гранатометом, портативный, но мощный арбалет в специальном чехле на поясе слева и такой же, как у меня, тепловой пистолет справа. Плюс из-за голенища берца торчит характерная прямоугольная рукоять очень хорошего засапожника от известной в мое время фирмы «Al Mar». Как я понимаю, в настоящее время раритет нереальный. Понятно. Лысый — эстет, любитель мочить народ исключительно привычным и дорогим оружием. Причем не маньяк, «припавший на кровь». Такие не от факта убийства тащатся, а от собственного профессионализма. От того, насколько совершенно работают механизмы его вылизанного оружия… и его тело, фанатичным тренингом также превращенное в машину для убийства.
Насмотревшись, лысый отнял от глаз бинокль и, не оборачиваясь, протянул его мне.
— Глянешь?
Я отказываться не стал. Почему нет? Разглядывать дислокацию вероятного противника всегда приятнее в двенадцатикратный американский армейский бинокль с обрезиненным корпусом, нежели в снайперский прицел моей винтовки. Откуда лысый такое богатство раскопал, я даже интересоваться не стал. Взял в левую руку легкий — меньше килограмма — прибор, однако пистолет в кобуру совать не стал, по-прежнему держа палец на спуске. Лысый прав. Если на минимуме тепловой импульс срубает дерево, то на максимуме весь объем квартиры затопит море огня. Так что дергаться обоим наблюдателям резона нет. Тем более что с тыла пришла поддержка.
— Все нормально, Снайпер? — раздался за моей спиной спокойный голос Иона. Наверняка сейчас стаббер стоит в дверном проеме, небрежно держа в руке пистолет, взведенный на ту же отметку, что и у меня.
— Более чем, — сказал я, продолжая смотреть в бинокль.
А посмотреть было на что.
В двух километрах от нас находился хорошо укрепленный и не менее хорошо охраняемый периметр. По размерам нехилый, площадь под полтора квадратных километра будет. Все как положено: вышки, забор метра два с половиной высотой, сплошь увитый какими-то растениями типа плюща, только наверняка колючими, а то и ядовитыми, иначе никто б их на стену не определил. На вышках и стенах, соответственно, охрана в защитных шлемах и бронежилетах. Вооружение у охраны для постапокалипсиса отменное, сплошь огнестрельное. Автоматы, пулеметы, на самой территории я даже пару минометов разглядел. Короче, жуть. Более крутой базы я за последний месяц не видел.
Однако порой даже у сильно крутых товарищей случаются серьезные проблемы.
Периметр осаждала небольшая армия. Причем делала это грамотно.
Тяжеленные щиты, сколоченные из толстых бревен и поставленные на деревянные колеса, надежно защищали осаждающих от пуль осажденных. В щитах были прорезаны амбразуры, из которых, правда, пока что никто не стрелял. Таких щитов я насчитал три десятка. За каждым из них в полной безопасности размещалось человек по пять, которые, видимо, только что закончили обедать — над залитыми водой кострами еще курился дымок. Также за большинством щитов размещались весьма интересные осадные машины — небольшие стальные катапульты, причем то ли складные, то ли быстро собираемые прямо на месте из отдельных секций. Несмотря на скромные размеры, машинки оказались весьма дальнобойными. Над одним из щитов взвилась большая стальная «ложка» — и в сторону периметра полетел черный шар. Я проводил его взглядом, отметив на гладкой поверхности ядра крохотную светящуюся точку — зажженный фитиль. Ясненько. Все гениальное — просто, а новое — это хорошо забытое старое.
Однако шар не долетел. Со стороны забора послышалась трескотня автоматно-пулеметных выстрелов, перемежаемых редкими росчерками трассеров. Ядро подбросило в воздухе — и граната взорвалась на полпути, не причинив осажденным ни малейшего вреда.
Но это было только начало. Со стороны линии осаждающих раздался громкий синхронный хлопок. Это катапульты выстрелили одновременно. Три десятка летящих ядер встретила сплошная стена встречного огня. Больше половины черных шаров взорвались в воздухе или просто попадали на землю. Но несколько все-таки достигли цели.
Над забором распустились черно-красные бутоны разрывов. На мгновение я увидел летящий над клубами дыма фрагмент — упакованную в бронежилет грудную клетку с бестолково машущими руками. Голова и нижняя часть туловища отсутствовали. Да уж… Еще один экземпляр в мою коллекцию картин войны, намертво отпечатавшихся в памяти.
— Сейчас собакоголовые перестанут экономить и ответят, — прозвучал у меня над головой бесцветный голос лысого.
И точно.
Со стороны периметра раздались два характерных хлопка. Один минометный выстрел пропал впустую — мина взорвалась перед линией осаждающих, осыпав осколками щиты и не причинив им особого вреда. Зато вторая попала в «десятку». Щит, катапульта за щитом и людские тела в одно мгновение распались на составляющие и разлетелись в разные стороны, словно брызги из кровавой лужи, в которую попал кирпич.
Я отнял от глаз бинокль и протянул его лысому.
— Ну как тебе? — поинтересовался он.
— Забавно, — сказал я. — Давно они так развлекаются?
— Не очень. Как я от Лосей ушел, так и начали.
И пояснил:
— Лоси — это местные маркитанты, которые район держат.
— Ясно, — кивнул я. — Пат стопроцентный. Так они неделями могут друг дружку на ноль множить. Причем без особого результата. По ходу, у собакоголовых боеприпасов немерено и с личным составом порядок. Я даже догадываюсь почему. Если на этой базе намечается непорядок с патронами или бойцами, то им из Зоны ЗИЛ подкрепление приходит без проблем.
Лысый прищурился, вновь окинув меня своим рентгеновским взглядом.
— А тебя как звать, воин?
— Снайпер, — ответил я.
— Я так и подумал, — кивнул лысый. — Наслышан. Это ты из Иномирья приперся, кучу оружия для кремлевских отыскал и Сталка завалил?
— Угу, — буркнул я.
— Кстати, знавал я того Сталка. Отменное трепло был. Чтобы поразвлечься, мог запросто три короба всякой хрени насочинять. Говорят, через те развлечения и ластами хлопнул.
Лысый испытующе посмотрел на меня. Но я уже справился с собой, усилием воли запихнув подальше в душу страшные для меня воспоминания, готовые вырваться наружу. Лысый подождал пару секунд и, не дождавшись развития беседы, с легкой досадой в голосе произнес:
— Не расскажешь, как все было? Как его путь по бренной земле нашей окончился на самом деле? А то тут многое брешут, и каждый — по-своему.
— Не расскажу, — отрезал я. — На эту тему старая поговорка есть: истинный воин должен следовать своим путем, а не обсуждать чужие.
Лысый крякнул, потом усмехнулся краем рта.
— Ну ладно, твое дело. Не хочешь говорить — не надо. Тогда, господа, позвольте представиться. Я — Кощей, а это — Богдан.
Кощей показал глазами на амбала с автоматом.
— Кстати, Снайпер — это позывной?
— Считай что имя, — сказал я.
— Принято, — кивнул Кощей. — У меня тоже считай что имя. Оно и правильно. Нашему брату имя ни к чему. Как поется в одной древней песне: в лучших книгах всегда нет имен. Только вряд ли о нас кто-то напишет книгу.
— Это — Ион, — не стал я продолжать тему, кивнув в сторону стаббера, так и не опустившего пистолет. Не исключено, что Кощей неспроста ударился в лирику. Похоже, лысый владел какими-то приемами гипноза и подавления воли, пытаясь размеренным голосом продавить мне психику. Но меня и не такие давить пытались, так что бывший маркитант зря старался. И лучший способ не терять обоюдно время — это выяснить, как мы можем быть друг другу полезны. Если можем. А если нет — разойтись краями в разные стороны и при этом по возможности остаться в живых.
— Вот и познакомились, — с легкой досадой хмыкнул лысый, поняв, что его психологическая атака не удалась. — Вы за каким здесь?
— Думаю, за таким же, что и вы, — сказал я. — Посмотреть, нельзя ли чем со складов поживиться.
— По ходу, нельзя, — с легким сожалением в голосе произнес лысый, вновь поднимая к глазам бинокль. — С востока, севера и юга склады окружают непроходимые леса и болота. Только с запада, со стороны руин можно атаковать. Лосиноостровские давно облизывались на этот пирог, только я их тормозил всегда, мол, не фиг пацанов класть попусту под этим забором. А как я ушел, вот оно и началось. Ну мне и любопытно стало, как у Лосей без меня воевать получится. Вот мы с Богданом на башню и залезли.
— Хороший наблюдательный пункт, — отметил я. — Не только тебе приглянулся.
— Ты про собакоголового, что я в подъезде положил?
— Про него. Не думал, откуда он там взялся?
Лысый маркитант почесал татуированный череп на затылке.
— Может, со складов послали, с фланга за Лосями шпионить?
— Может, и так, — согласился я. — А может, и нет.
— Есть идеи? — прищурился Кощей.
— Ага, — сказал я. — При обоюдном интересе даже могу поделиться.
— Сколько? — быстро спросил Кощей.
— Десять процентов с добычи, — сказал я. — Остальное ты делишь с Лосями как хочешь.
— А размер добычи?
Я произвел в уме кое-какие подсчеты… Судя по тому, что я видел, на объекте не менее трех сотен боеспособных и полностью экипированных собакоголовых, не считая обслуги, которая наверняка сидит в подземных жилых помещениях и не высовывается. Значит…
— От сотни автоматов. От десятка цинков. Мы возьмем три автомата и три комплекта брони, остальное — патронами и тем, что приглянется исходя из десяти процентов.
— Идет, — пожал плечами маркитант. — Думаю, Лоси на такое согласятся. Они ж не дурни. Уже небось понимают, что на такой пирог у них пасть маловата. От себя обещаю: до окончания контракта работаем вместе. Потом делим трофеи, расходимся, и дальше — как получится.
— Гарантии? — поинтересовался я.
— Моё слово. Про Закон наемника слышал?
— Слышал. Контракт превыше всего. Не думал, что он еще действует.
— По ходу, это единственный закон, который еще действует, — сказал Кощей. — Ладно. Спускаемся, обойдем Лосей с тыла, и я поговорю с Живоглотом.
— С плотоядным моллюском? — удивился Ион, наконец-то опуская пистолет.
— С главой клана Лосей, — пояснил Кощей. — Позывной у него такой. Дали после того, как он на спор, не жуя, проглотил десяток только что вылупившихся стальных сколопендр.
— Хорошее пищеварение, — усмехнулся Ион. — Голова у него варила б так же, как желудок. Глядишь, не послал бы свой клан на убой!!!
Живоглот оказался невысоким мужиком с нереально широкими плечами и руками, похожими на манипуляторы робота «Спайдер». Командир маркитантов производил бы воистину ужасающее впечатление, если б не огромный пивной живот, на фоне которого автоматно-гранатометный комплекс «Гроза» смотрелся как детская игрушка — грозное штурмовое оружие висело на ремне, перекинутом через бычью шею Живоглота. Бесспорно, хорошая машинка. Только интересно, как хозяин из нее стреляет с эдаким-то брюхом? И где патроны 9х39 миллиметров берет в условиях тотального постапокалипсиса?
Несмотря на жутковатый внешний вид, Живоглот оказался мужиком покладистым. Особенно когда увидел перспективу моего предложения. Правда, сначала не поверил, но потом решил рискнуть…
…Ночь незаметно спустилась на разрушенный город. Вдоль линии осаждающих загорелись огни факелов и костров. Вдоль периметра осажденных — тоже. Не для облегчения работы вражеских стрелков, а исключительно чтобы не свернуть себе шеи в чернильной темноте. Вечно затянутое тучами небо почти не пропускало лунный свет, лишь гнилушки мерцали в руинах да светляки пересмешника иногда мелькали в ветвях деревьев, искореженных радиацией. Вот и все освещение. То есть без факелов не обойтись…
Однако они шли практически втемную, едва-едва подсвечивая себе дорогу. Возможно, у них было развито ночное зрение, возможно, они ориентировались по нюху. Ведь обходятся без дополнительной подсветки крысособаки, болотники и прочая нечисть, которая шастает ночами по разрушенной Москве. Так почему человекообразным не обладать ночным зрением? Ведь неспроста же эти человекообразные имеют башку, так похожую на вытянутую вперед крысособачью морду.
У нас со способностью видеть в темноте было намного хуже. Бинокль Кощея переключался в ночной режим, да еще у Живоглота имелся прибор ночного видения, древний, как дерьмо мамонта, и, наверно, потому еще рабочий, — задолго до Последней войны технику делали пусть громоздкой, зато убойно-надежной. Остальным приходилось полагаться на интуицию… и на кое-какие мои придумки, реализованные в процессе экстренной подготовки к спецоперации.
Еще глядя на труп собакоголового, я предположил, что этот мутант вряд ли с территории военных складов вылез, а дальнейшее наблюдение с вершины башни и беседа с Кощеем подтвердили мою догадку. Слишком уж плотно обложили маркитанты доступный сектор периметра. Да и какого хрена собакоголовым заниматься разведкой позиций врага с башни, когда им с вышек все прекрасно видно? Значит, собакоголовый приперся извне. И прийти он мог только с юга.
С Зоны ЗИЛ.
Для чего? Конечно, для разведки. Соответственно, возникает закономерный вопрос: кому и за каким хреном нужна та разведка?
Ответ очевиден. Отряду подкрепления, который идет на помощь осажденным. И, судя по карте, нарисованной загадочным знакомым Шерстяного, скрытный проход через леса к военным складам существует только один — через старую, заброшенную просеку, вдоль которой когда-то были установлены линии электропередач. Начиналась та просека в месте под названием «Метрогородок» и выходила… прямо на фланг позиции маркитантов. Судя по карте, часть дороги даже асфальтированна, а значит, ее еще не захватил мутировавший лес и по ней возможно пройти.
Или даже проехать…
Вот они и ехали… Наверно, не одного разведчика послали собакоголовые впереди своего отрада, так как двигались они достаточно уверенно.
Почти неслышно урчали в темноте электромоторы. Тускло горели фары, защищенные маскировочными светофильтрами и оттого напоминающие глаза ленивых, полусонных чудовищ. Трещали под колесами и гусеницами сухие ветки, крошились жалкие остатки асфальта, защитившие дорогу от разрушающего действия корней и побегов растений, но не устоявшие под весом многотонной техники…
Признаться, я до сих пор не верил в успех моей задумки. Ну да, я оказался прав в своих предположениях насчет каравана собакоголовых. Да, вечером половина отрада маркитантов сумела скрытно углубиться в лес, найти просеку, форсированным маршем пройти по ней пару километров и кое-как подготовиться к встрече врага. Но я понятия не имел насчет численности предполагаемого конвоя и его вооружения. Говоря о трофеях, я брякнул наобум, прикинув, что вряд ли из Зоны ЗИЛ может прийти подкрепление, превосходящее по численности гарнизон военных складов. Но это все были не более чем тычки пальцем в небо. А вот как оно будет в реальности, да еще ночью — кто ж его знает? Увидим… в скором времени.
Сигналы пришли с двух сторон практически одновременно. Это Кощей с Живоглотом разглядели в свои приборы, как головная машина наехала на ветку, не случайно отвалившуюся с сухого дерева, а специально положенную мной на асфальте, — и подожгли короткие фитили самодельных сигнальных ракет.
С воем взлетели к ночному небу две разгорающиеся звезды. Одна, правда, взлетев чуть выше верхушек невысоких кривых деревьев, тут же рухнула обратно на землю. Зато вторая продолжала свой путь, словно стремясь пробить завесу облаков и присоединиться к своим товаркам на небосводе.
Но сейчас никто не смотрел в небо.
В мгновение ока занялись пламенем все деревья, стоявшие вдоль дороги, — в процессе подготовки к акции их обильно намазали горючей смолой, которой вдосталь нашлось на позициях маркитантов, осаждающих военные склады. Заскрипели и рухнули, разбрасывая искры, два толстых, корявых ствола. Расчет оказался верным — оба горящих дерева упали прямо на головную машину. Это оказался хорошо знакомый мне БТР-60 без броневой крыши. Вон, оказывается, какие машинки таила в своих недрах Зона ЗИЛ… Признаться, не ожидал я, что в конвое будут бронетранспортеры. Максимум рассчитывал на электроциклы. На деле же оказалось, что все гораздо серьезнее.
В принципе, для БТРа наши горящие деревья — все равно что спички для стального портсигара. Водила газку подбавит — и проблема решена, стволы сами съедут с корпуса машины. Но собакоголовых подвела самоуверенность…
В транспортном отсеке ехали шестеро. И наверняка держали заранее раскрытыми ящики с какой-то взрывчаткой типа динамита. Значит, чтоб под покровом темноты подъехать к позициям маркитантов и, пока те будут разбираться, кого это принесло на ночь глядя, устроить осаждающим фейерверк со спецэффектами. Но получилось, что мы встретили конвой раньше. И смертоносные сюрпризы достались самим собакоголовым…
Рвануло сильно.
БТР вздрогнул. Меж стыками стальных листов полыхнул огонь. С брони на землю силой взрыва сбросило горящего заживо собакоголового, летящего в сопровождении фрагментов тел своих товарищей. Неуправляемый, покалеченный бронетранспортер, словно подстреленный носорог, резко дернул мордой влево и принялся неторопливо разваливаться на бронелисты.
Я не видел, что стало с замыкающей машиной. По сценарию ее должны были таким же макаром заблокировать на дороге маркитанты Живоглота. Но сейчас мне было не до выяснения общей картины боя.
Я стрелял. Потому что с машин стреляли в мою сторону. Потому что так надо. Потому что это война, где, если не ты — значит, тебя. Потому что сейчас, в эту минуту, начисто, словно ластиком с листка, стерлись ничего не значащие слова «добро», «зло», «милосердие», «чужая жизнь, которую ты не вправе…». Исчез и сам листок, болтающийся перед глазами большинства людей, на котором другие люди пишут правила и инструкции. Когда настает время боя, исчезает всё, кроме автомата в твоих руках, счетчика патронов в твоей голове и линии выстрела, которую ты совмещаешь с чужими телами. Это и есть голая, неприкрытая правда жизни, момент истины, высшая справедливость. Не ты — так тебя! Поэтому всегда будь первым! Будь лучше, хитрее, проворнее, чем те, что целятся в тебя, что хотят остаться жить на этой земле после того, как ты упадешь, пробитый их пулями. Но при этом не позволяй ненависти, злобе, желанию скорой победы затопить твой разум! Лишние эмоции и слишком сильные желания сбивают линию выстрела, а это чревато поражением. Что в бою, что в мирной жизни…
Деревья, горящие вдоль дороги, прекрасно освещали картину побоища. Маркитанты вели огонь из наскоро отрытых окопов и из-за куч бурелома. А собакоголовые были как на ладони. В первые мгновения боя свинцовый ливень выкосил примерно треть мутантов. Остальные же попытались укрыться кто куда и организовать оборону…
Но сделать это оказалось непросто. БТР шел только во главе колонны. Следом за ним ехали тентованный грузовик ГАЗ-66 и электроцикл. Дальше были видны сполохи огня над еще каким-то колесным транспортником, но с моего места было не разобрать, какая именно машина шла за электроциклом. Вернее, уже не шла, а стояла поперек дороги, беспомощно уткнувшись бампером в горящее дерево.
Грузовик в мгновение ока изрешетили пулями. Из простреленного кузова вывалились наружу лишь двое собакоголовых. Один погиб сразу. Его голова, хоть и защищенная шлемом, буквально взорвалась, прошитая автоматной очередью. Второй же успел упасть на живот и заползти под колесо грузовика, откуда мгновением позже замигали огоньки ответных выстрелов.
А вот с электроциклом все оказалось сложнее.
Бронированная машина резко свернула с дороги и, раздавив по пути баррикаду маркитантов, попыталась прорваться между искалеченным «газоном» и стеной горящего леса. В принципе, габариты и проходимость машины позволяли совершить такой маневр, но водитель немного не рассчитал. Не учел стальные шипы, торчащие из бортов электроцикла, словно иголки гигантского рассерженного ежа.
Горящее дерево, стоящее у дороги, заскрипело, застонало, словно живое, когда шипы рванули его плоть, но не переломилось от удара. Зато сломались два шипа, торчащих возле кабины, а остальные намертво завязли в толстом дереве. Напрасно водитель давил на педали, выжимая из мотора все возможное. Напрасно колеса разбрасывали во все стороны комья земли и куски старого асфальта. Машина завязла намертво… Теперь выковырять из нее экипаж и трофеи будет проблематично. С одной стороны электроцикла — грузовик с пробитыми колесами, с другой — горящий лес. Как хочешь, так и потроши огромную консерву, из амбразур которой вдобавок принялись ожесточенно вести ответный огонь.
Правда, продолжалось это недолго. Стена огня в непосредственной близости от бронированной машины не особо опасная штука, если машина не на бензиновом ходу. Но удушливый дым, проникающий в салон, и быстрый нагрев стального борта не способствуют долгой обороне.
Буквально через минуту ответный огонь прекратился. Задний борт электроцикла откинулся назад, и из машины посыпались собакоголовые… прямо под маркитантские пули.
Несомненно, на данном участке перевес был на нашей стороне. Но при этом мутанты сумели показать себя отличными бойцами. Тот, что стрелял из-за колеса грузовика, успел положить двоих «лосей», прежде чем я вогнал пулю из своей СВД в еле видимый отблеск огня на бронестекле его шлема.
Экипаж электроцикла, выскочивший из своего бронированного укрытия, тут же попал под перекрестный огонь. Погибли многие, но выжившие доставили нам немало хлопот.
Один из гранатомета умудрился жахнуть, прежде чем автоматная очередь отбросила его на обочину. Причем жахнуть прицельно. Двое маркитантов, спрятавшихся за поваленным стволом дерева, в одно мгновение превратились в фарш, нашпигованный осколками и занозами. Еще трое собакоголовых, двигаясь от укрытия к укрытию с поразительной скоростью, секунд за тридцать умудрились выкосить полдесятка нападающих, прежде чем сами, изрешеченные пулями, успокоились навеки.
Тем не менее на этом участке дороги бой явно заканчивался в нашу пользу. Чего я не мог сказать о том, что творилось за поворотом. Там по-прежнему шла ожесточенная автоматная стрельба, перемежаемая тяжелыми и частыми ударами крупнокалиберного пулемета.
— Посмотрим, чего там? — предложил Богдан, меняя магазин автомата.
— Можно, — кивнул я.
В группе, которая сейчас вела бой за поворотом, был Кощей. Так уж Живоглот распорядился, когда решалось, кого куда ставить в засаду. И теперь парень с зеленозвездатым погоном на плече явно беспокоился за судьбу товарища. Интересно, что может связывать эдакого громилу и прожженного маркитанта? Не иначе какое-то общее дело. Ладно, со временем разберемся, что к чему.
Я на глаз прикинул потери. Убитых и серьезно раненных человек пятнадцать из сорока бойцов, обрабатывавших этот участок дороги. Боль-мень, могло быть и гораздо хуже. Во второй группе, работавшей за поворотом, стрелков примерно столько же. Хорошо бы понять, чего они там так долго возятся?
Разгадка пришла сама собой. Вернее, приехала…
Расталкивая носом горящие машины, из-за поворота выполз бронеавтомобиль, внешним видом сильно смахивающий на доисторическое чудовище. Вытянутый вперед капот стального монстра с горящими фарами, мощный бампер, колеса с широкими протекторами, тяжелая задняя часть кузова — ну точно ящер, высматривающий добычу. А со спины «ящера», словно злобный детеныш-монстр, яростно плевался огнем поставленный на сошки пулемет «Корд»…
«Ящер» был мне знаком, правда, лишь по картинкам в наладоннике. Легкобронированный БПМ-97 «Выстрел», верхняя часть корпуса которого держит очередь крупнокалиберного пулемета на дистанции до трехсот метров. Нижнюю часть и корму в принципе можно пробить из моей СВД, если подобраться к «ящеру» вплотную. Но кто ж даст? Пулеметчик, высунувшийся из люка бронированной пограничной машины, был правильный. В мгновение ока подавил огнем весь наш отряд, выкосив зазевавшихся, а выживших заставив попадать на землю за укрытиями и вжаться в землю.
Черт, откуда у собакоголовых эдакое чудо техники да на наши головы? Впрочем, какая разница… Факт, что оно есть. И что патронов у пулеметчика, как у дурака фантиков — стреляет и стреляет, осыпая отколотыми от бревен щепками наши затылки. А ведь еще несколько секунд, и под такое дело пройдется по нашим позициям не только пулемет. Гранаты полетят. А потом собакоголовые просто прогуляются за наши баррикады, добьют раненых и соберут трофеи. Только мы этого уже не увидим. Хотя на хрена оно надо — на такое смотреть? Эх, мне б хотя бы пару секунд, чтобы высунуться из-за толстого бревна, за которым мы с Богданом усиленно давим физиономиями сырую землю. Да только никак оно при всем желании. Где ж ты, гад собакоголовый, так стрелять намастырился, что даже у квадратных молодцев типа Богдана со страху крышу рвет? А как иначе объяснить, что лежит парень мордой книзу и бормочет себе под нос: «Лёнька, ну давай, давай, родной! Ну очень нужно, сам видишь, что вокруг творится! Я ж знаю, ты можешь!» Молится, что ли, какому-то своему Лёньке? Странное имя для предмета поклонения. Да и на фига молиться, когда вот-вот поговоришь со своим богом тет-на-тет?
Конечно, не та обстановка, чтобы рассматривать детали формы товарищей по оружию. Но я заметил, что с плеча Богдана пропал его колоритный зеленый погон, напоминавший морскую звезду. Срезал он его, что ли? Или пулей сорвало в горячке боя?
Вдруг Богдан повернул ко мне измазанное грязью лицо и заговорил быстро-быстро:
— Снайпер, сейчас пулеметчик заткнется секунды на три. Сможешь его снять?
Рассусоливать некогда. Если парень не сошел с ума, то три секунды мне должно хватить. Надеюсь, что собакоголовые меня не срежут, когда я высунусь из-за бревна. Понятия не имею, кто мне подарит эти три секунды, но в противном случае через полминуты мы все так и так будем трупами.
— Попробую.
— Тогда на счет три. Раз. Два…
Вскинуть из положения лежа нелегкую винтовку, прицелиться и выстрелить фактически навскидку. Времени — три удара сердца. Реально? А какая разница, реально или нет. Выбор-то небогатый. Промахнешься — и эти три удара сердца будут последними в твоей жизни…
Поэтому стрелял я без оптики и даже без открытого прицела. Мое тело еще только поднималось над бревном, а ствол винтовки уже был направлен в цель — пока невидимую для меня, но вполне реальную в моем воображении. Я прекрасно видел собакоголового, приникшего к «Корду», и для этого мне не нужно было смотреть на него. Когда-то давно мой друг Виктор Савельев по прозвищу Японец сказал: «Если сердце ружья и сердце стрелка различаются, будет промах» Виктор тогда упомянул, что слова не его. Это сказал какой-то древний японец, который явно знал свое дело. Сейчас мое сердце и стальное сердце моей винтовки бились в унисон, и я первый плюну в лицо тому, кто скажет, что у настоящего, хорошего оружия нет сердца и нет души…
Я лишь увидел, как пулеметчик резко дернул головой назад, словно хотел посмотреть, куда полетели фрагменты его нижней челюсти и ошметки шеи. А еще я заметил, как за долю секунды до этого с лица пулеметчика спрыгнула зеленая звезда. Спрыгнула, скользнула вниз по броне… и прилепилась к лобовому стеклу бронетранспортера.
Водитель «Выстрела» сразу почуял неладное. Наверно, сопоставил два момента — прекращение стрельбы над головой и глухой удар за спиной, которым обычно сопровождается падение мертвого тела внутрь салона. Машина рванулась было вперед, но тут же вильнула в сторону, подставив мне бочину для выстрела.
Шанса я не упустил.
Броневик вильнул повторно, но уже по объективным причинам — стальной сердечник снайперского патрона насквозь прошил бронелист, за которым находилась голова водителя БПМ-97…
Дальнейшее было делом техники. Поняв, что крупнокалиберный пулемет захлебнулся, маркитанты повысовывались из-за укрытий и резко взяли инициативу в свои руки. Оно и понятно — местные торговцы просто обязаны быть хорошими бойцами, иначе в суровых условиях постапокалипсиса проблематично было бы сберечь не только товар, но и собственную жизнь.
Собакоголовые сопротивлялись отчаянно, но все-таки их было намного меньше.
Не прошло и десяти минут, как с головы последнего раненого мутанта аккуратно сняли тактический шлем и не менее аккуратно перерезали горло его хозяину.
Я никогда не был большим любителем зачисток поля боя и собирания трофеев. Не сказать что я идейный белоручка и брезгую обчищать трупы. На войне как на войне, и если ты хочешь выжить, то от грязной работы не отвертишься. Просто в данном случае доли в добыче обговорены заранее, я свою часть договора выполнил как минимум неплохо, так что теперь пусть другие потрудятся на общее благо.
К тому же я от природы любопытный. И сейчас мне было очень интересно, по какой причине вдруг так экстренно заткнулся «Корд», лупивший с башни бронетранспортера, и почему водитель «Выстрела» столь любезно подставил мне под пулю бочину своей машины.
Я закинул винтовку за спину и подошел к БПМ. Возле капота машины стоял Богдан и поглаживал свой зеленый погон, вновь обосновавшийся у него на плече, приговаривая:
— Ты молодец, Лёнька. Просто молодчина! Ты ж только что нас всех спас…
— Эт точно, — сказал я, подходя ближе.
Только сейчас я разглядел, что «погон» на плече Богдана живой и к тому же мелко трясется то ли от страха, то ли от адреналина — если, конечно, маленькие сухопутные осьминоги умеют вырабатывать адреналин. А ведь как маскировался! Я и то не понял, что за зеленую тряпку нашил себе парень на камуфляж. Ан вон оно как оказалось. Домашняя зверюшка, да еще и дрессированная на ликвидацию вражьей силы. Пулеметчику в морду вцепился, дал мне возможность выстрелить. И на лобовое стекло броневика выпустил огромную черную кляксу, закрывшую водителю обзор. Хотя нет, такому никакой дрессурой не научить. Это явно действия разумного существа, имеющего опыт огневых контактов с противником. Но как такой опыт могла получить маленькая трусливая зверюшка?
— Это Лёнька, — сказал Богдан, поглаживая по спинке явно нервничающего осьминога, который недоверчиво таращил на меня глаза-бусинки. — Так то он, конечно, осьминог, только на самом деле киборг.
— В душе? — уточнил я.
— Не, — мотнул головой Богдан. — В Поле Смерти сознание раненого киборга переселилось в тело сухопутного осьминога. Ну и вот.
— Понятно, — кивнул я, ничему уже особо не удивляясь. — Значит, получается, что Леонид — полноценный член отряда, имеющий право на свою долю трофеев. Тебе нужна доля, зеленый?
Осьминожек довольно явственно фыркнул.
— Он не откажется, — перевел Богдан. — А управляющим своим имуществом назначает меня.
— Да ну! — удивился я. — Прямо-таки назначает?
— У меня с ним мысленная связь, — сказал Богдан. — Не веришь? Лёнька, подтверди.
Лёнька подтвердил. Поднял щупальце и «дал зуб», чиркнув конечностью сперва по крошечному клювику, а потом по «шее» под ним.
— Нет вопросов, — сказал я. Если у оружия есть душа, то почему ее не может быть у мелкого сухопутного осьминога? Причем надо признать, что у этого зеленого Лёньки душа настоящего воина.
— Остались детали, — произнес Кощей, выходя из-за БПМ. — Забираем наши доли — и расходимся краями.
За Кощеем появился Ион. Живоглот определил его во вторую группу, и он воевал рядом с маркитантом. На руке парня намокал красным наспех наложенный бинт.
— Надо же, второй раз — и в тот же бицепс, — сокрушенно произнес стаббер. — Причем никаких чудодейственных средств не осталось, кроме шелковых ниток. Снайпер, ты вроде раны шить умеешь. Подсобишь?
— А как же, подсобит, конечно.
С той стороны, откуда появились Кощей с Ионом, из клубов дыма эдак кинематографично вышла массивная фигура Живоглота. За ним — уцелевшие члены его изрядно поредевшего отряда.
— Он подсобит, — повторил Живоглот. — Только вот кто поможет моим ребятам, которые полегли по вашей милости, а?
Кощей резко обернулся к предводителю «Лосей».
— Ты к чему клонишь? — резко спросил он. — Все знали, на что идут. И надо Снайперу спасибо сказать, что…
— Ух ты! — перебил Кощея Живоглот. — Я еще должен кому-то спасибо говорить за то, что половина моих пацанов полегла на этой дороге? Короче так, родимые. Сейчас вы медленно складываете оружие на землю, держа руки так, чтобы я их видел. Потом мы эти руки свяжем и посмотрим, сколько дадут за вас в Мертвой зоне. Я очень надеюсь, что всю вашу шайку купят нео и будут от каждого экономно отрезать по кусочку каждый день себе на бифштекс, а не зажарят сразу целиком. Так хоть как-то окупится кровь моих ребят, которых вы подставили под пули.
Излишне говорить, что, как только Живоглот начал толкать речь, нас тут же взяли на прицел два десятка его головорезов.
— Честно говоря, я предполагал, что ты не захочешь делиться трофеями, — спокойно улыбнулся я. — Но продать нас на убой — такого даже я не смог предвидеть.
— А тебе, пришлый, слова не давали, — рыкнул предводитель «Лосей». — Сказано: клади оружие на землю и молись, чтоб тебя купили работорговцы с юго-востока. Авось протянешь на пару недель подольше, добывая на болотах земляную желчь.
— Не, не протяну, — покачал я головой. — Но и ты тоже вместе со своими молодцами вряд ли доживешь до рассвета. Глянь себе на пузо.
Чисто механически Живоглот опустил глаза.
И вздрогнул…
На его массивном животе плясала маленькая яркая точка. Наверно, Шерстяной, прячущийся за ближайшей покинутой баррикадой, немного нервничал, опасаясь, что если начнется пальба, то придется стрелять на поражение. А это значит, что все мы если не поджаримся на месте, то, как минимум, получим очень неслабые ожоги.
— Регулятор мощности теплового пистолета стоит на максимуме, — добавил я размышлений Живоглоту. — Так что давайте-ка, ребята, кладите оружие на землю. Продавать вас мы не будем, просто заберем свою долю и уйдем. В отличие от вас, мы чтим Закон наемника.
Живоглот и его банда еще колебались, когда в полосу света от горящих фар броневика неторопливо вошло странное существо — помятый стальной таз на паучьих ножках. К обрывку оторванного манипулятора робота был примотан проволокой автомат Калашникова. Во второй, целой клешне серв держал окровавленную мохнатую лапу собакоголового.
— Мясо мутанта есть плохой еда, — сказал робот, недвусмысленно поводя автоматом из стороны в сторону. — Мясо человеческий намного лучше. Если вы не слушать Снайпер, я сегодня буду есть очень много человечины.
И принялся запихивать лапу в свой биореактор.
Картина была гротескной, но оттого не менее жуткой. Именно на это я и рассчитывал, запретив Шерстяному и Коляну участвовать в операции и приказав до поры до времени скрываться в лесу. Как оказалось, не ошибся.
Один за другим маркитанты складывали оружие. Оно и понятно. Не знай я Коляна, я бы тоже обалдел от вида склонного к каннибализму говорящего таза, к тому же угрожающего автоматом. В сочетании с перспективой получить огненную плюху из-за слишком поспешно оставленной баррикады, аргумент получился более чем убедительным.
— Твоя взяла, пришлый, — процедил сквозь зубы Живоглот, в сердцах бросая на землю свою «Грозу». — Просто ребят жалко. Мне-то терять нечего. Ты ж меня по-любому завалишь, это ж лысому ежу ясно.
Что же, предводитель маркитантов был абсолютно прав. Только в очень хреновом кино благородные доны при аналогичной ситуации оставляют жизнь своим оппонентам, а после претерпевают от них немереное количество геморроя. Так что тот, кто не хочет впоследствии получить тот геморрой в полном объеме, вовсе не убивает безоружного. Он просто зачищает территорию своей жизни от возможных проблем — и идет себе дальше. И совесть его не ест при этом, потому что его оппонент, будь расклад в его пользу, непременно сделал бы то же самое. Если он не круглый дурак, конечно.
Однако сейчас это была не моя игра. Поэтому я даже не пошевелился. Вместо меня на землю аккуратно положил свой автомат Кощей. И встал напротив Живоглота.
— Ты прав, коллега, — улыбнулся он, с хрустом разминая кисти рук. — Надо бы тебя за нарушение Закона наемника пристрелить, как вшивую крысособаку. Но я дам тебе шанс. Докажи, что ты можешь не только жрать беспомощную молодь стальной сколопендры и кидать своих подельников.
Н-да… Вообще-то я ждал, что Кощей просто всадит пулю в лоб своему коллеге, и на этом концерт окончится. Однако лысый, похоже, решил поступить иначе. Я и сам сильно уважаю рукопашный бой, не раз выручавший меня в сложной жизненной ситуации. Но против такого кабана, как Живоглот, кулаки вряд ли помогут, если ты лет эдак с пяток не околачивал боксерские груши и деревянные макивары голыми руками и не махался вглухую в полноконтактных спаррингах. Сомневаюсь, что дети этого мира имеют такую подготовку…
Оказалось, что сомневался я напрасно.
Живоглот взревел и бросился на Кощея, раскинув руки в стороны. Нормальный ход. Попадись в такой захват — и все. Или задушит, или позвоночник сломает. Или просто собьет с ног, придавит весом — и все. Ему больше и делать ничего не надо. Раздавит на хрен, как жук-медведь хоммута.
Однако случилось то, чего даже я не ожидал.
Не делая лишних движений, Кощей шагнул в сторону, пригнулся, поднырнул под руку Живоглота…
Ставлю свою СВД против зубочистки, что никто не понял, как так получилось, что командир «Лосей» споткнулся, хрюкнул, с размаху грохнулся на брюхо — и больше не поднялся. Может, кто и заметил, как мелькнула в воздухе рука Кощея. Но как можно свалить одним ударом эдакую тушу?
Получается, что можно. И не просто свалить. Живоглот был мертв, и только двое из присутствующих знали, в чем тут дело…
Поднырнув под руку противника, Кощей нанес удар в боковую поверхность мясистой шеи Живоглота, точнее, в область синокаротидного узла, где сосредоточены магистрали нервных путей, при нарушении функции которых невозможна нормальная работа дыхательного центра и центра ритма сердечной деятельности. Проще говоря, Живоглот умер от рефлекторной остановки сердца. Красиво, ничего не скажешь. Смерть в одно касание — это высокое искусство, доступное немногим.
— Все-таки я сегодня буду есть очень много человечины! — довольно крякнул Колян. Никто возражать не стал. Каждый из победителей выбирает трофеи, исходя из своих потребностей…
Мы с Ионом и Шерстяным выбрали «Выстрел». Машина практически не пострадала. Одна пробоина от пули не в счет, а черное пятно на лобовом стекле БПМ, которое выпустил Лёнька, оказалось органическим аналогом чернил, легкосмываемым, хотя и отвратно пахнущим.
— По ходу, обдристал зеленый лобовуху, — кривился Шерстяной, оттирая тряпкой вонючие чернила с бронестекла. — И не иначе как случайно и со страху. Ну убейте меня, не поверю я, что у сухопутного осьминога могут быть мозги!
Мимо БПМ как раз проходил Богдан. Услышав причитания Шерстяного, зеленая звезда на плече бывшего дружинника шевельнулась и подняла кверху средний щупалец.
— Кажись, осьминог тебе фак показал, — глубокомысленно заметил Ион, сидевший сверху на броне и поливавший лобовуху водой из ведра. Время от времени стаббер морщился от боли в перевязанном плече, но терпел, помогая Шерстяному здоровой рукой.
— Гонишь! — буркнул мутант, сверкая злыми глазами из-за мохнатых бровей. — Хотя… если даже и не гонишь, то что мне теперь прикажете? Предъявлять сухопутному осьминогу за фак? Чтоб меня за идиота посчитали? Да идите вы все к болотнику!
И принялся вновь с остервенением тереть стекло…
Кстати, трофеев взяли богато. Помимо того, что с пятидесяти убитых собакоголовых сняли оружие и снарягу, в уцелевших машинах нашлось немало добра. Взрывчатка, гранаты, боеприпасы, продовольствие… Даже такую экзотику, как пара военных противорадиационных костюмов, нашли в электроцикле. Жутко тяжелая хрень, как в ней только люди ходили? Думается мне, дружина Кремля не потому такая здоровая, что мутанты, а оттого, что за двести лет накачались их предки нереально, таская на себе такую тяжесть, а потомки здоровье то унаследовали…
А еще золото-серебро мы нашли. Немного, сотня «Сеятелей» и полторы сотни «Соболей», но тем не менее. Зачем собакоголовым понадобились что костюмы эти противорадиационные, что деньги — загадка. Может, предполагали откупиться от маркитантов в случае, если осада затянется, может, еще что. Выяснять, понятное дело, не у кого — в живых не осталось ни одного мутанта с Зоны ЗИЛ. Да и незачем выяснять. У денег нет прошлого или будущего. У них есть только настоящее.
В общем, помимо БПМ с «Кордом» и тремя полными лентами патронов к нему нам досталось по умеренно потертому и побитому акаэму на брата, плюс два цинка патронов 7,62x39 мм, что в нашем случае было даже ценнее самих автоматов. К тому же, занудно давя голосом и размахивая лапами, Шерстяной отжал у Кощея еще и целый рюкзак с восстановленными сухпайками. Кроме этого за нашу долю золота и серебра мы приобрели у маркитантов регенерон для Иона, и сейчас парень, получивший свой укол счастья, спал в броневике, экстренно излечиваясь от раны и попутно отращивая себе волосы с ногтями.
Маркитанты тоже не остались внакладе. За счет трофейного оружия, боеприпасов и взрывчатки боевой потенциал клана маркитантов возрос весьма значительно. Кощей же вообще оказался в двойном выигрыше: и свою долю трофеев получил, и после победы над Живоглотом его авторитет среди «Лосей» поднялся до небес. В результате чего лысый маркитант вместе с Богданом решили остаться и все-таки попытаться взять военные склады.
— Переодеться в мутантские тряпки и закосить под собакоголовых не получится, — сказал Кощей. — Такой тарарам наверняка услышали на складах и сделали выводы. Так что попробуем просто подавить мутантов огнем и по лестницам влезть на стены. Может, с нами пойдете? Трофеи распилим по-братски на всех, без обмана.
Я покачал головой, отметив краем глаза, что Ион с Шерстяным повторили мой жест точь-в-точь.
— Спасибо, Кощей, но у нас другая задумка. И другой путь. Так что не обессудь.
— Дело ваше, — сказал лысый предводитель маркитантов. — Но по-любому: если надумаете, возвращайтесь и присоединяйтесь к нам. Примем с радостью.
Я посмотрел на хмурые лица маркитантов, которым только что вернули оружие, и особой радости на них не заметил.
— Непременно, — сказал я. — Как надумаем — так сразу.

«Выстрел» ехал по старой, разбитой дороге. Именно этим путем, старой просекой ЛЭП, прибыл караван собакоголовых. И сейчас мы направлялись обратно, судя по карте Отшельника, прямо к МКАД.
Мощные фары машины хорошо освещали дорогу. Широкие протекторы броневика методично вдавливали в землю хищные сорняки, пытающиеся схватить корявыми ветвями движущийся объект. Бронированная пограничная машина переваливалась с боку на бок, успешно форсируя ямы, колдобины и выбоины, и пусть на малой скорости, но неумолимо двигалась вперед.
— Скоро рассвет, — сказал Ион, высунувшись из соседнего люка. — Может, поспишь маленько, я сменю?
Вместо ответа я покачал головой. Если сейчас из-за деревьев выскочит какая-нибудь нечисть, вряд ли кто из нашего небольшого отряда лучше меня справится с «Кордом», любимой игрушкой дружинника Данилы. Расступится лес, будет нормальная видимость — устроим привал. Посадим сторожить Коляна, что сейчас, урча биореактором, переваривает завтрак в салоне броневика, и все спать завалимся со спокойной душой. А сейчас нельзя. Уж больно близка с обеих сторон от дороги мрачная стена леса, откуда в любую секунду может полезть что угодно.
— Судя по карте, лес тянется до самого Гольяново, — сказал Ион. — Скоро дорога разделится. Если налево поедем, то выберемся прямо на МКАД, по которой до аномалии километров десять. МКАД — это старая, но хорошо сохранившаяся широкая дорога. Она недалеко от нашей Зоны Трех Заводов проходит. По ней, думаю, гораздо проще ехать, чем продираться через лес и развалины.
Я слушал Иона и одновременно смотрел вперед, где над мрачной стеной леса занимался рассвет. Обычно восход солнца в этих местах явление довольно серое. Просто становится светлее оттого, что слабым лучам солнца все-таки удается пробиться сквозь свинцовые тучи, затянувшие небо.
Но сегодня все было по-другому…
Над темным лесом занималось серебристое зарево. Снизу, от земли медленно тянулась к черным облакам широкая, во весь невидимый горизонт стена слабого, прозрачного света. Это было похоже на сильно разбавленное утренним воздухом северное сияние, странно живое, переливающееся, двигающееся. По огромному прозрачному занавесу то и дело пробегали какие-то волны, словно гигантские невидимые руки осторожно исследовали его с обратной стороны. От этих прикосновений во все стороны разбегались росчерки молний, но при этом грома не было слышно. Наоборот, в лесу царила необычная тишина, тревожимая лишь урчанием мотора нашей машины. Лес замер, словно живое существо, увидевшее перед собой неизмеримо более сильного противника.
— Говоришь, ехать будет проще? — сказал я, кивая на странное природное явление.
Ион посмотрел в ту сторону, куда я показал, — и завис на полминуты. Мне даже пришлось протянуть руку и похлопать его по плечу, чтобы парень пришел в себя.
— Зарево над МКАД, — тихо проговорил он. — Про это рассказывали старики. Когда началась Последняя Война, оно возникло над Кольцевой дорогой и поднималось кверху, пока над Москвой не возник Купол. Одновременно зажглись Излучатели, активизировалось Садовое кольцо. Но ракетный удар был слишком сильным. И слишком много боевых роботов рвалось к столице…
Вот, значит, как. Излучатели, Садовое… и МКАД. Это сколько ж энергии нужно, чтобы поставить противоракетный купол над огромным городом? И откуда ее взять, ту энергию? Мощных АЭС под Москвой точно не было. Да и сколько их надо, тех атомных электростанций, чтобы организовать такое?
— Не, к Кольцевой мы не поедем, — покачал головой Ион. — Лучше уж попробуем через Гольяново. А то, думаю, сожжет нас Зарево МКАДа как пылинку.
И крикнул в люк:
— Слышь, Шерстяной! Как дорога раздвоится, поворачивай направо!
— Ну да, сам я б без твоих ценных указаний ни в жисть не догадался бы что к чему и попер бы прямо в Зарево, — раздался из брюха броневика сварливый голос волосатого мутанта.

МКАД

Наконец, трясти и укачивать стало меньше — броневик выехал на некое подобие дороги, в незапамятные времена сложенной из бетонных плит. Удивительный мир… По моим представлениям, за двести лет от дорог и зданий не должно было остаться даже пыли. Ан нет… Большая часть города просто превратилась в руины. Дома осыпались от времени, дождей и ветра, но многие, очень многие строения остались стоять почти нетронутыми. Даже сейчас под колесами БПМ-97 лежала вполне годная дорога, сравнимая с большинством российских дорог моего времени. По бокам ее торчали стальные опоры линий электропередач, проржавевшие насквозь, но при этом явно не собиравшиеся осыпаться на землю коррозионной крошкой. Все это: дорога, лес, опоры ЛЭП со свисающими с них обрывками проводов — живо напомнило мне унылые ландшафты зараженных земель Украины, по которым я в свое время намотал немало опасных, тяжелых и кровавых километров.
Лес понемногу расступался… Вдали, в рассветной дымке замаячили серые прямоугольники каких-то строений.
— Судя по карте, Метрогородок, — сказал Ион. — По ходу, доехали мы до привала. Думается мне, не стоит въезжать в город. Остановимся, перекусим, отдохнем — а там можно и дальше двигать…
Я не слушал стаббера. Я, словно завороженный, смотрел вперед, где из тумана выплывали коробки совершенно целых зданий… над которыми, словно задранные в небо стволы гигантских орудий, торчали трубы теплоэлектроцентрали.
Дымящиеся трубы…
Я зажмурился.
Воспоминания, словно безжалостные, гигантские волны, хлестали по нервам, разрывали сердце… Понятно, что все здания типовой застройки, что в СССР все строилось по одному шаблону… Но никакие логические выкладки уже не могли остановить то, о чем я давным-давно запретил себе думать…
Перед моими глазами вновь стояла Припять. Снова я пробивался к зданию Четвертого энергоблока, под которым была скрыта тайна пораженной радиацией запретной территории. Опять мое тело терзали клыки мутантов и вражьи пули, вновь я обретал друзей для того, чтобы тут же их потерять. И в который раз звучал в моей голове старушечий голос: «Когда ты будешь готов, я позову тебя. Если только ты к этому времени сумеешь остаться человеком…» Неужто сейчас ты снова зовешь меня, туда, за границу миров, где я оставил самое ценное, что было когда-либо в моей жизни? И случайно ли я сейчас чувствую через ножны жар от клинка моего боевого ножа, зарядившегося в Поле Смерти?
— С тобой все в порядке, Снайпер?
Чувствительный хлопок по плечу выдернул меня из плена прошлого. Снова катился по разбитой дороге броневик, гудел ветер в переплетениях арматуры опор линий электропередач и не ворон, а одинокий рукокрыл парил в вышине, высматривая добычу. Нет, конечно, это не дым шел из труб, а просто слишком низкие темно-серые облака плыли над древней ТЭЦ. Но слишком уж реальным было видение, для того чтобы я так вот запросто пришел в себя.
— Тебе точно надо поспать, — твердо сказал Ион. — Не может человек столько без отдыха. Я хоть в БПМ выдрыхся, пока рука заживала, Шерстяной тоже прихватил пару часов — этот своего не упустит. Так что все, привал.
И заорал, перекрывая голосом рокот двигателя:
— Слышь, мутантище волосатое, тормози! Привал!
— Принято, хомо скудноволосое, — прорычал Шерстяной снизу.
Перекусили на скорую руку, поглядывая в сторону странно целых пятиэтажек. Колян вызвался посторожить, пока «три хомо будет давить на массу». Довольный, что его причислили к хомо, Шерстяной свернулся клубком возле колеса БПМ и моментально вырубился. Мы с Ионом переглянулись, хмыкнули синхронно и полезли в машину — просторный салон «Выстрела» позволял отдыхать с относительными удобствами…
Спали мы недолго. Мне показалось, что я только-только закрыл глаза, как над моей головой замолотили по броне стальные ноги серва.
— Надо просыпаться! — с легким надрывом кричал Колян. — В город есть движение! Мой думать, сейчас быть нападение!
— Твою мать! — с чувством пробормотал Ион, одной рукой хватаясь за автомат, а другой протирая глаза.
— Согласен, — отозвался я, бросаясь к люку, рядом с которым на броне стоял «Корд».
Колян нервно метался по крыше броневика. Понимаю его. Первый раз на боевом посту — это всегда нервы и ежеминутное ожидание полчищ врагов, вот-вот готовых примчаться по твою душу.
В общем, тревога оказалась ложной, нападать на нас пока никто не собирался. Но особо ругать Коляна не стоило. Во-первых, мы продрыхли не менее четырех часов — тускло просвечивающее сквозь тучи солнце было уже почти в зените. Во-вторых, между домов действительно вроде наметилась какая-то движуха, природу которой следовало бы изучить, прежде чем двигаться дальше по улицам на удивление хорошо сохранившегося района.
— Я вперед пойду, — сказал Ион, спрыгивая с брони. — Мне это привычнее. А вы за мной двигайте. Если что, прикроете.
— Если что — обязательно! — почти без акцента проговорил Колян, воинственно тряхнув автоматом, который так никто и не удосужился отвязать от огрызка манипулятора. Да, пожалуй, Колян его теперь и не отдаст. Смотрю, подшаманил что-то, тросик тоненький вытянул из покалеченного манипулятора и к спусковому крючку привязал. Забавно будет, если наш серв станет еще и огнестрельным. Главное, чтобы никого из своих не подстрелил.
В общем, так мы и двинули. Впереди шагах в пятидесяти Ион с АК на изготовку, позади мы — Шерстяной за рулем «Выстрела», я у «Корда» и Колян брюхом на броне, паучьи ноги в стороны, автомат вторым манипулятором поддерживает за цевье. Выглядим угрожающе, но в целом все хреново. Если в городе шарятся разумные твари, знающие, что такое порох и взрывчатка, — хана нам. Пара-тройка бутылок с горючкой, брошенных из окон или с крыш домов, — и нету нашего броневика, который в уличных боях скорее обуза, чем поддержка. Без поддержки пехоты бронетехника в городе беспомощна, а из пехотинцев у нас только один стаббер…
Но делать было нечего. Я не Данила, чтоб таскать с собой «Корд» и при этом прицельно палить из него с рук. Бросать броневик жалко, тем более что в нем патронов с припасами вагон и маленькая тележка. Поэтому оставалось только одно — рисковать. Что мы и делали, ощетинившись стволами и медленно приближаясь к строениям.
При нашем приближении мелькание быстрых теней между домами прекратилось.
— Затаилися, — пробормотал Колян, нервно перебирая лапами.
— Спасибо, кэп, — бросил я, не отрываясь от пулемета.
То, что неведомые жители сохранившегося района «затаилися», с одной стороны, даже и хорошо. И дальше сидели бы они по своим норам… то есть квартирам, поджав хвосты или что у них там выросло за двести лет мутаций-эволюций. Я всегда за мир-дружбу-жвачку, когда ни я ни в кого не стреляю, ни меня никто не пытается сожрать. Так оно всем спокойнее. Жаль, что не всегда оно так получается.
Вот и на этот раз не получилось…
Они выскочили все, разом. Из подъездов домов, из-за мутировавших деревьев, из насквозь проржавевших, но еще целых трамваев, навсегда замерших на изъеденных коррозией рельсах. Словом, отовсюду. Племя, шайка, орда — черт его знает, как назвать эту массу рук, ног, голов. Причем среди этой массы не было даже двух одинаковых харь. Все страшные, уродливые, искореженные невообразимыми мутациями. У одного две ноги и три руки, причем третья, самая здоровенная и длинная, из груди торчит. У другого ноги срослись в одну, и он на ней скачет, помогая себе мощным хвостом. А у третьего всего в избытке — шесть конечностей, как у руконога, а на спине аж четыре головы, разбросанные хаотично, будто нарывы. Но все с глазами и весьма зубастыми пастями. Короче, паноптикум уродов. Как такое вообще выжило — непонятно. Но выжило и, судя по харям, жрать хочет больше, чем жить.
В нас со всех сторон полетели камни, ржавые железяки, заостренные палки — словом, всякая дрянь, которая если попадет, то будет как минимум больно. Я видел, как идущий впереди стаббер успел уклониться от летящей в него коряги, но тут же осколок кирпича ударил ему по ноге.
— Ион, назад! — заорал я, дав очередь поверх его головы и одновременно преодолевая смешанное чувство жалости и гадливости.
Предки этих несчастных когда-то были людьми, жили в пятиэтажках советской постройки, работали на ТЭЦ, растили детей… Но потом случилась война, и дети их детей превратились в вормов, мутантов, сохранивших лишь отдаленное сходство с людьми. Злых, агрессивных, страшных с виду… Так почему же мне порой приходится делать над собой усилие, когда я выдавливаю слабину спускового крючка? Словно я убиваю не уродов, стремящихся отнять мою жизнь, а существ, виноватых лишь в том, что их гены изуродовали жуткие последствия ядерного шквала, когда-то прокатившегося по планете? Не я нажимал пресловутую красную кнопку, видит бог, не я. Но почему сейчас именно я ощущаю ответственность за то, что эти мутанты стали такими? Я, человек из другого мира, вынужденный убивать для того, чтобы самому остаться в живых…
Возможно, для всех, кто знает меня, я хладнокровная машина для убийства. Возможно, такими видят и люди, и нелюди нас, одетых в камуфляжи, обутых в берцы, несущих за плечами винтовки и автоматы. Но никто из них не знает, что творится в душах бездушных с виду убийц. И лучше никому этого не знать, кроме нас самих… Потому что это только наш крест. И наша боль, в которой мы никогда никому не признаемся. Даже самим себе…
Я стрелял, изо все сил стараясь не задеть Иона. Твари оказались на редкость шустрыми, и мне приходилось отсекать их от стаббера экономными очередями, пока тот, отстреливаясь из АК, бежал к бронемашине. Конечно, у каждого из нас порой возникают в душе эдакие виртуальные сопли по поводу отнятия жизни у тварей земных и всё такое. Но когда дело касается твоего боевого товарища, жизни которого угрожает опасность, то вся виртуальщина разом куда-то испаряется. И в мире остаются только три точки. Целик. Мушка. И цель. Которые надо совместить так, чтобы через мгновение третья точка валялась в пыли и больше ни для кого не представляла опасности.
Ион с разбегу прыгнул на капот «Выстрела».
— Гони!!! — заорал он, пытаясь вскарабкаться наверх, к люкам.
Но сделать это сейчас было затруднительно.
Какая-то тварь вывернулась из-под днища броневика и нереально длинной лапой ухватила Иона за щиколотку.
Твою мать! При всем желании я не мог помочь стабберу, не рискуя при этом задеть его очередью из «Корда».
Вот уже мерзкая, щекастая харя высунулась вслед за лапой, разинула хавальник, в котором запросто поместился бы плотно набитый всяким барахлом вещмешок Шерстяного… В пасти мутанта блеснули два ряда остро заточенных пластин, торчащих из распухших, красных десен на том месте, где положено быть зубам. Один щелчок такими костяными бритвами — и полноги как не бывало.
Однако Ион не растерялся. Резко крутанулся на сто восемьдесят градусов, чуть не вывернув собственную ногу из коленного сустава, — и оказался на спине, лицом к лицу с хищной гадиной. Я видел, как на широком пупырчатом языке мутанта пенится желто-гнойная слюна, да только что можно сделать, когда в твоих руках неповоротливый пулемет, СВД лежит в салоне броневика, а тепловой пистолет с такого расстояния наверняка поджарит и мутанта, и стаббера?
Но Ион все сделал сам.
Абсолютно хладнокровно, на мой взгляд даже слишком медленно, расстегнул кобуру на поясе, вынул свой пистолет, который ему вернул Шерстяной после удачно проведенной операции с маркитантами, и всадил заряд прямо в распахнутую пасть чудовища.
Вспышка получилась нехилой — похоже, ограничитель карманной артиллерии Иона стоял не особо далеко от максимума. Хорошо, что я успел глаза закрыть. А когда открыл, то стаббер был уже на крыше броневика и орал в люк, меняя пустой магазин АК на полный:
— Шерстяной, гони!!! Гони, маму твою волосатую в душу!!!
На ноге стаббера болталась половина руки мутанта, напрочь сгоревшая возле локтя — даже после смерти хватка когтистых пальцев не ослабла. Ион морщился от боли, но сейчас было не до мелких неудобств. Если прорвемся, срежем вражью лапу. А если нет, то не наплевать ли, что чья-то мертвая конечность болтается на твоей ноге?
И Шерстяной погнал. Прямо по живому мясу, сыпавшемуся на нас со всех сторон. Визг мутантов, сбиваемых стальным бампером, хруст костей под протекторами броневика, удары камней и железок по броне, наши выстрелы — жуткая какофония смерти, расцвеченная страшными красками постъядерной битвы. Капли красной, черной, желтой, зеленоватой крови вормов разлетались во все стороны, напоминая работу безумного импрессиониста, решившего раскрасить разбитую улицу. Разные, абсолютно разные формы жизни, не похожие друг на друга. И у каждого — своя кровь! Невероятно…
Да, да, в этом весь я. Размышлять про загадки эволюции в то время, как эти самые загадки пытаются стащить меня с брони и сожрать за здорово живешь. А что еще делать, когда руки сами, на автомате выполняют привычную работу? Когда точно знаешь, что, пока ты перезаряжаешь ленту, тебя прикроет Ион. Когда же стаббер меняет магазин, ты работаешь за двоих…
Черт, почему за двоих? А где Колян? Только что же слышал, как постукивает за спиной его автомат — серв экономно оттачивал навыки стрельбы из непривычного оружия…
Я быстро обернулся.
Нет Коляна. И основная масса мутантов поотстала. Сбились в громадный клубок, визжат, рычат, норовят пробиться к середине…
— У него же мозг живой! — простонал Ион. — Неужели почувствовали через панцирь?
Выяснять, кто что через что почувствовал, было некогда.
— Шерстяной, задний ход! — рыкнул я вниз.
— Охренели? — раздалось оттуда. — Там же…
— Там Колян!
— Блллл… яхамуха!!! Паук грёбаный!! Инвалид недоделанный! Все воевать — и он туда же! Сидел бы в машине, культю нянчил, автоматчик хренов!
Все это неслось из салона, пока Шерстяной экстренно тормозил и сдавал задним ходом. Пара мутантов, не ожидавших такого маневра, с размаху приложилась организмами о бронированную корму БПМ. Остальные затормозили и сбились в кучу. Куда стаббер и метнул эргэдэшку, которых нам при дележе добычи досталось аж три штуки.
Граната хлопнула, внеся в ряды мутантов лишь кратковременное замешательство. Оставшиеся в живых слегка офигели от звуковой волны и некоторого количества свежего фарша, образовавшегося после взрыва из их товарищей по оружию. Когда ты настроен пожрать, и вдруг — оп-па! — жратва самообразовывается у тебя под носом, трудно удержаться. Так что я вполне понимаю мутантов, которые бросились на еще дергающихся раненых собратьев и принялись с остервенением рвать зубами теплое мясо. Кстати, многие люди недалеко от них ушли… Но это все лирика. А вот тепловой пистолет в моей руке — проза жизни. Жаль, конечно, что граната не оказалась панацеей и вормы не разбежались от ужаса, впечатлившись нашей огневой мощью. Ну что ж, Колян, держись. Очень надеюсь, что я научился пользоваться оружием маркитантов и не взорву тебе мозг.
Шшшухх!
Из куцего ствола пистолета вырвался сноп света. И я искренне порадовался, что не очень ошибся, выставив регулятор ширины луча на середину шкалы.
Шевелящаяся куча мутантов в мгновение ока стала напоминать сильно подгоревший пирог, который есть категорически противопоказано — только в помойку ему и дорога. Визга, рева, воплей не было — тепловой удар мгновенно выжег легкие мутантов. Выжили лишь те, что были с обратной стороны кучи-малы. И сейчас они расползались во все стороны, зализывая жуткие ожоги на изуродованных телах. Ну что ж, извините, твари, не я напал на вас первым…
Прошла секунда, вторая… Отдельные особи выживших мутантов, которые не попали под луч потому, что, отбежав в сторону, пожирали останки своих дружков, уже поглядывали в нашу сторону. И в этих взглядах читалось явное желание добавки к обеду. Причем желание это вормы явно собрались воплотить в жизнь. Осторожно перебирая конечностями, они вдруг будто по команде оставили объедки и двинулись вперед, словно волки, которые сбиваются в стаю для того, чтобы вместе атаковать слишком крупную добычу…
— У тебя одна лента осталась, — одними губами произнес Ион.
— Знаю, — так же тихо ответил я. — А у тебя полных магазинов — от хрена уши. Патроны-то внизу, в укупорках. И снаряжать магазины некому…
— Хреново, — подытожил стаббер. — Что делать будем?
Краем глаза я заметил, как из подъездов близлежащих домов стали вылезать новые кошмарные существа. Домов было много. Существ — тоже…
— Ждем, — сказал я.
И тут спекшаяся корка гигантского пирога треснула. Из разлома высунулся ствол автомата. Потом чуть пониже ствола показалась суставчатая паучья нога. Черная, грязная, в слизи и копоти, но шевелящаяся!
Из водительского люка высунулась лохматая башка Шерстяного.
— Живой, сука! — радостно сказала башка — и вновь скрылась в недрах БПМ.
Двигатели машины взревели. «Выстрел» резко подался назад, прямо на сбившихся в кучу мутантов-каннибалов.
Свалить успели не все. Один не в меру обожравшийся мутант попал под заднее колесо броневика. Внизу чавкнуло, послышался сдавленный хрип…
— Это есть бесчеловечно, — сказал Колян, выломившись наконец из дымящейся корки, состоящей из тел, спекшихся в единую массу.
— Быстрее, философ! — прикрикнул на него Ион.
Робот не заставил себя долго ждать. Грязный и вонючий, словно помойный кот, освобожденный из плена серв довольно шустро забрался на броневик.
— Это есть бесчеловечно! — повторил серв. — Первый раз в жизнь быть в самый центре вкусной еда — и надо убегать…
Естественно, слушать его скорбные причитания никто не стал.
— Ходу! — крикнул Ион.
Шерстяной не заставил себя долго ждать — бронемашина сорвалась с места и понеслась по дороге.
Оставшиеся в живых мутанты отстали. Видимо, решили, что на сегодня у них жратвы достаточно. И тоже все как у многих людей. Нападать в одиночку на здоровых и сильных собратьев стрёмно, можно и ответку получить. А добить и сожрать упавшего, покалеченного, слабого — это запросто. Потому как безопасно, питательно и полезно…
Машина ехала, переваливаясь на кочках, словно настоящий одинокий динозавр, бегущий по враждебной территории. А из подъездов домов, окон первых этажей, подворотен, зарослей кустов и рощ корявых, мутировавших деревьев на рев мотора по-прежнему продолжали вылезать кошмарные чудовища. Я до сих пор не понимаю, как могут хищные твари абсолютно разных видов сбиваться в стаи и уживаться друг с другом? Почему живут в домах? Что они жрут, наконец?
Вопросов было больше, чем ответов. Да и не мое это дело — исследовать местную фауну. Кому они сейчас нужны, эти ответы и исследования? Главное — смотреть по сторонам и следить, чтобы очередная стая уродов не подобралась слишком близко, пока Ион в салоне броневика в бешеном темпе снаряжает патронами автоматные магазины и пулеметные ленты.
Но смотри не смотри, а встречаются в жизни обстоятельства, против которых даже пулемет «Корд» кажется детской трещоткой…
По левую руку от нас возвышались две охладительные башни-градирни, напоминающие громадные перевернутые бокалы без ножек. За башнями виднелись четыре высоченные трубы. Казалось, что они подпирают серую плиту неба, не давая ей рухнуть на наши головы. Но поразило меня не величие открывшейся картины, так напоминавшей пейзаж возле Четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС. Гораздо большее впечатление производили гигантские рукокрылы, сидящие на верхних кромках градирен. Даже отсюда, снизу, можно было различить ушастые головы тварей и огромные кожистые крылья, которые то один, то другой рукокрыл расправлял, словно демонстрируя их роскошный размах. Что будет, если эти современные аналоги мифической птицы Рухх заинтересует мчащаяся внизу точка и они решат попробовать ее на вкус?
Думать об этом не хотелось. Даже если я задеру кверху ствол «Корда» и умудрюсь подбить пару-тройку живых самолетов, остальные по-любому своего добьются. Я прекрасно помнил атаку рукокрылов на наш электроцикл, когда мы неслись по Ленинградскому проспекту к Зоне Трех Заводов. Тогда мы еле отбились от умных и крайне опасных тварей. А ведь они были вдесятеро меньше по размерам, чем эти монстры, наблюдающие за нами с верхушек охладительных башен.
Но — обошлось. Возможно, рукокрылам было лениво гоняться за непонятной и слишком быстрой добычей, а возможно, нам просто повезло. Бывает же такое в жизни? Говорят, что бывает. Вот и с нами случилось. В кои-то веки мутанты просто проводили взглядами бронированную машину — и хором забили на нас. Хрен, мол, с ними, ненормальными, пусть себе катятся дальше в поисках приключений на пятую точку.
Ну мы и катились себе без особых приключений аж целых полчаса, объезжая проржавевшие остовы грузовиков, танков, боевых роботов, которые встречались на дороге все чаще и чаще. Мутанты тоже попадались, причем целыми стаями, но нам по-прежнему везло. Один раз твари были заняты пожиранием полуразложившейся и полусъеденной туши жука-медведя. Другой раз разбирались между собой, шайка на шайку. Стояли друг против друга и хором рычали. Шерстяной аж притормозил, любопытствуя, чем закончится столкновение, но вовремя одумался и прибавил газу. Это правильно. Частенько в такого рода стычках страдают не противоборствующие стороны, а не в меру любопытные зрители, по принципу «а тебе чё тут надо?».
Из люка наполовину высунулся Ион. Выбросил наконец-то срезанную с ноги лапу мутанта, размял пальцы, уставшие от скоростного заполнения магазинов патронами.
— Снарядил все, что можно, — поморщился он. — Глядишь, и прорвемся. Только мне одно не нравится. На карте Шерстяного этот район уж больно крупными черепами помечен. Даже возле градирен черепушки были помельче.
— Хреново, — сказал я.
А что тут еще скажешь? Ввязались в дело — надо идти до конца. Не поворачивать же назад под предлогом шибко крупных черепов, обозначенных на карте.
Ну мы и не повернули. А скорее всего, стоило…
Мы проехали насквозь проржавевший дорожный знак, на котором, тем не менее, еще можно было различить надпись «Район „Восточное Измайлово“», когда наш броневик вдруг быстро, но плавно свернул с дороги. Если б это была не машина, а живое существо, я бы с полной уверенностью заявил, что приземистый динозавр увидел что-то и поспешил спрятаться за зданием, на котором даже сохранилась табличка «Школа № 351». При этом я отметил, что, чем ближе мы подбирались к цели нашего путешествия, тем лучше была сохранность окружающих зданий. Например, в школе даже стекла в рамах не пострадали! Казалось, что стоит подождать немного, и в коридорах учебного заведения прозвенит звонок, вслед за которым толпа школьников распахнет входные двери и ринется по домам строить динозавровые фермы и доигрывать в «Контр Страйк»…
Я тряхнул головой. Похожие ассоциации не раз возникали у меня на зараженных землях Украины среди покинутых зданий Припяти, когда я видел совершенно целые дома, в которых больше никогда не будут жить люди…
— Что стряслось, Шерстяной? — негромко спросил Ион. — Чего свернул, зачем мотор заглушил?
— Похоже, всё, приехали, — раздался снизу глухой голос мутанта. — По ходу, я только что сиама видел.
— Кого видел? — переспросил стаббер.
— Сюда сползайте, только тихо, расскажу, — донесся до нас безрадостный голос Шерстяного. — И люки за собой задрайте.
Мы не стали спорить. В боевой обстановке тот, кто знает о противнике больше, ценный кадр, которого стоит выслушать. К тому же у нашего мутанта-водителя зрение было зверячье. Как знать, может, мы что и упустили, хотя тоже на дорогу смотрели.
— Кажись, сиама я видел, — повторил Шерстяной, заметно нервничая. — Мне о них один маркитант по пьяни рассказывал, причем очень подробно описал. У них этих тварей легендой считают и детей ими пугают. Типа, это помесь искусственно выведенного боевого мутанта и хомо. Мол, яйцеголовые до войны пытались улучшить человеческие гены, а получилась полная хрень. Стали рождаться сиамские близнецы — человек, срощенный с мутантом. Когда просто жопа к жопе срослись, а когда и одно тело на двоих. Уроды жуткие, но жизнеспособные на редкость. А после войны они вообще эволю…ци… короче, сами по себе улучшаться стали. На выходе их два вида получилось. Первый — это больше хомо, сквозь которого пророс мутант, а второй, значит, наоборот. От мутанта больше, от человека меньше.
— Ну и какого мы тут затихарились? — поинтересовался стаббер. — Если это муты, их что, пуля не берет?
— Брать-то берет… наверно, — вздохнул Шерстяной. — Только у них по две башки, по два сердца и остальной требухи умножай на два. Плюс регенерация бешеная и двигаются больно быстро.
— А ты уверен, что именно сиама видел? — поинтересовался я.
— По ходу, точно он, — кивнул Шерстяной. — Такую тварь ни с кем не спутаешь. Во сне увидишь — топором не отмахаешься. Наши вормы, те, что около градирен, розовые младенцы по сравнению с этой пакостью.
— Твои предложения? — осведомился я.
— Не знаю, — пожал плечами мутант. — Я б лучше здесь отсиделся. Авось они нас не увидели. Жрут они там чего-то. Сожрут — уйдут, мы и проедем.
— А может, там у них гнездо, — хмыкнул Ион. — Пойду-ка я, гляну, что там за сиамы такие.
— Я бы не ходить, — вставил свои пять копеек Колян, после потасовки с мутантами через заднюю дверь броневика перебазировавшийся в салон, дабы в относительной безопасности как следует почиститься после битвы, — на что Шерстяной, разумеется, согласился лишь через десять минут отборного мата в адрес робота-инвалида, сующего свои культи куда не просят.
— Я бы тоже, — сказал я, присоединяя магазин к автомату Калашникова. — Но на этот раз моя очередь в разведку отправляться. Ион, давай к пулемету. Если что — прикроешь.
Возразить стаббер не успел — я уже закинул за спину СВД, открыл боковой люк возле кресла водителя и вывалился наружу…
Самое простое было заглянуть за угол. Но легких путей мы не ищем. К тому же нормальные герои всегда идут в обход. Тем более если враг все же заметил какое-то движение и поглядывает в нашу сторону, раздумывая — сходить проверить или все-таки дожрать намеченное?
Окно первого этажа было приоткрыто, словно уборщица решила перед переменой проветрить помещение. Черт, как же это непривычно — целые стекла в абсолютно целой раме!
Я осторожно отодвинул створку, подпрыгнул, подтянулся на руках — и оказался в школьном коридоре. Чистом, светлом, просторном. Пустом… Справа от меня гардероб с вешалками, на которых висели детские курточки. Слева — свежепокрашенные деревянные скамейки. Все чинно, аккуратно… И жутко. Жутко от этой мирной картины, которой не может, просто не может быть здесь, в городе, разрушенном две сотни лет назад!
«Стоп! Рефлексии и размышления потом. Сначала — дело. И даже если сейчас из-за угла коридора выйдет охранник в отглаженной форме и спросит, что я здесь делаю, я прежде всего выполню боевую задачу и лишь потом отвечу на его вопрос. Будет препятствовать — вырублю, ибо гражданские во время выполнения опасных операций должны тихо сидеть по углам и не отсвечивать».
Все это я проворачивал в голове, пока шел к большому окну в противоположном конце коридора, расположенному возле входной двери. Кстати, вот и пустой пост охраны, правда, без отутюженного секьюрити. Похоже, в этих местах законсервировались во времени лишь здания, а их обитатели превратились в биологические формы, экстремально уродливые даже по меркам этого мира.
В этом своем выводе я имел счастье убедиться практически немедленно, как только осторожно попытался выглянуть в окно…
Там, внизу, в паре метров от меня стояла та самая местная биологическая форма и смотрела на меня.
Признаться, много всякого-разного повидал я в двух мирах, пораженных радиационной заразой, но более кошмарной твари не встречал. Все оказалось так, как говорил Шерстяной. Вероятно, это и был сиам первого вида, который «больше хомо, сквозь которого пророс мутант».
У твари и вправду была фигура человека. Правда, не в меру мускулистая и рельефная. Сплошные мышцы и ни капли жира. Казалось, будто у нее и кожа отсутствовала — одни сплошные живые канаты, облепившие скелет. И вот из этого совершенного тела, помимо положенных от природы человеческих рук и ног, выползали четыре щупальца, оканчивающихся мощными когтями — два из живота и два из груди. При этом у нормальной человечьей головы с волосами, лбом и ушами не было лица… Создавалось впечатление, будто, проломив лицевые кости, из человеческого черепа наружу вылезла бесформенная, кошмарная харя. В мешанине красных, воспаленных, шевелящихся бугров можно было различить лишь глаза без зрачков, тускло светящиеся изнутри, словно в черепе позади них был включен электрический фонарь.
Наши глаза встретились… Мгновение мы смотрели друг на друга. Понятно, что в такую тварь надо стрелять не раздумывая. Но я медлил… Почему? Не знаю. Возможно, надеялся, что гнусный призрак исчезнет, словно плохой сон, и за окном я увижу город, по улицам которого идут по своим делам живые, нормальные люди. Ведь я стоял в уютном, чистом коридоре абсолютно целой школы, а это, черт возьми, веский повод надеяться на чудо!
Но чуда не случилось.
Красные складки на морде мутанта широко раздвинулись, и между ними я увидел несколько рядов длинных, острых зубов, похожих на портновские шилья. На подоконник с другой стороны окна упали два тяжелых когтя, в мгновение ока разорвавшие тонкий дюраль, и дикий, торжествующий рев ударил в окно…
Не знаю, от крика твари или от удара когтей пошел мелкими трещинами и осыпался вниз стеклопакет. Но это по-любому было мне на руку. Опасно стрелять в упор через окно. Не только стеклянный осколок можно в физиономию поймать, но и фрагмент первой пули, об это стекло разбивающейся вдребезги. Эффект известный. При встрече с острым кончиком винтовочной или автоматной пули стекло моментально сдирает с нее оболочку, после чего оставшиеся частицы свинцового цилиндрика разлетаются во все стороны. В общем, сиам значительно облегчил мне жизнь, и я с легким сердцем всадил ему очередь прямо в морду.
Однако пяток пуль не произвел ожидаемого эффекта. Мутанта, правда, сильно качнуло назад, при этом я своими глазами видел разрывы в красной биомассе, заменявшей твари лицо. Но это был эффект камешка, брошенного в воду. Сиам, разинув пасть, сделал шаг вперед, заорал снова — и я увидел, что отверстий, проделанных пулями, уже нет… И понял, что еще мгновение — и тварь, раздирая чудовищными когтями оконные откосы, полезет в коридор за лакомством. То есть за мной…
Но ожидаемого не случилось. Вместо этого мутант внезапно вздрогнул всем телом. Его вопль прервался на самой высокой ноте. Сиам вдруг потерял ко мне интерес, тяжело развернулся на сто восемьдесят… И я увидел его спину. Вернее то, что было вместо нее. Красное, бугрящееся месиво, по консистенции схожее с мордой.
Теперь мне стало понятно все. Еще в утробе матери мутант намертво прирос к спине своего человеческого сиамского брата, просунув свои лапы и морду сквозь его тело. Непонятно было одно — откуда на красной спине твари появился длинный, багровый разрез, из которого обильно хлестала зеленоватая кровь.
Правда, через мгновение загадка разрешилась.
Мутант немного повернулся — и я увидел за ним крепкого незнакомого парня в кольчуге, искусно работающего полутораручным мечом. Клинок так и мелькал в воздухе, и уже одно из когтистых щупалец сиама корчилось на земле, отсеченное мастерским ударом.
Но при этом тяжелые ранения не особо сказались на боевых качествах сиама. Широкий разрез на спине мутанта тут же начал затягиваться. Меж краями раны натянулись тонкие, полупрозрачные нити, которые словно резинки начали ее стягивать. Более того — отмахиваясь от меченосца оставшимися когтями, мутант прямо на ходу подхватил отрубленную конечность и, похоже, засунул ее себе в пасть. Во всяком случае, со своего места я видел кусок подрагивающей, кровоточащей плоти, который торчал из-за мясистой щеки твари.
Так. Понятно. Для экстренной регенерации сиаму необходима плоть — неважно, своя ли, чужая ли. И еще ясно, что автоматная пуля проходит сквозь тело мутанта безболезненно, как иголка через холодец. А вот раны, нанесенные холодным оружием, наносят гораздо более ощутимый ущерб.
Я еще только додумывал мысль, а руки уже сами собой поменяли местами автомат и СВД: АК за спину, снайперку в руки. И еще две секунды на то, чтобы выдернуть «Бритву» из ножен, примкнуть ее к винтовке и выпрыгнуть из окна на помощь молодцу с мечом.
Парень, кстати, в помощи нуждался. Несмотря на то что его меч летал вертолетным пропеллером, сиам теснил своего противника, с неменьшей скоростью работая когтистыми щупальцами. Еще немного — и совсем к стене школы прижмет. Непорядок, одним словом.
Мне уже пару раз приходилось работать СВД с примкнутой «Бритвой». Правда, в первом случае воспоминания были отрывочными. Перемкнуло меня тогда знатно, все воспринималось словно в бреду. Но одно я помнил чётко — с той баррикады, где я воевал столь необычным оружием, не ушел никто. Второй раз получилось лучше в плане контроля над собой. Тогда я с собакоголовым воевал, одетым в пуленепробиваемый тактический костюм пятого класса защиты. Надо отдать должное, воевал мутант отменно. Но все же ему это не помогло. Что ж, будем надеяться, что приобретенный навык никуда не делся.
Я сделал широкий горизонтальный мах понизу, словно траву косил. «Бритва» прошла сквозь плоть примерно с таким же сопротивлением, как через воздух. «Бритва» — она и есть «Бритва».
Мутант взвизгнул дурниной — и рухнул на колени. Что и ожидалось. Ежели любой твари, у которой есть ноги, подрезать сухожилия, кидаться на людей она больше не будет. И ходить, кстати, тоже.
Молодец с мечом воспрял было духом, двинулся вперед — но тут же отпрыгнул. Коготь длиной почти с человеческую руку просвистел в сантиметре от его лица. Более того — осознав, что сзади тоже имеется противник, мутант начал изменяться. Из его располосованной спины, прямо из раны вылез еще один коготь и потянулся в мою сторону. При этом на бугристо-красном затылке твари появился… один глаз. Такой же светящийся изнутри, как и на морде. Ну да, правильно. Если нам доступна почти мгновенная регенерация, то почему бы нам не уметь заодно менять форму плоти. Пусть не человеческой, но хотя бы мутантовой, той, что приспособилась кататься на своем братце-хомо.
Лезть под эдакий коготь мне решительно не хотелось даже со своей грозной «Бритвой». Как-то сразу вспомнился фильм с Данди-«Крокодилом», где он достает огромный «боуи» с культовой фразой: «Разве это нож? Вот это — нож!» Ничего не хочу сказать плохого про «Бритву», но, когда перед твоим лицом с невообразимой скоростью машет костяная сабля, пытаясь тебя достать, лучше воспользоваться старым проверенным способом.
Я вскинул СВД и выстрелил…
Конечно, я чту Гаагскую мирную конвенцию, запретившую военным использование экспансивных пуль и оставившую это замечательное оружие только охотникам. Также я вполне согласен с неписаным законом войны, когда пленных солдат, уличенных в стачивании или рассечении крест-накрест кончиков своих пуль, расстреливают на месте — уж слишком жуткий раневой канал оставляет пуля «дум-дум» в теле человека. Но война с мутантами — совсем другое дело. И когда не требуется высокоточная стрельба, я без каких-либо угрызений совести меняю магазин, снаряженный снайперскими патронами, на другой, в котором притаились пули, разворачивающиеся в теле противника словно щупальца Туманной медузы…
Левая часть уродливой головы мутанта взорвалась, будто подгнивший бок помидора, на который надавили с противоположной стороны. Хоть я и целил в глаз, но путь экспансивной пули после попадания в цель предугадать невозможно. Тем не менее глаз я выбил, и щупальце бестолково задергалось то ли в агонии… то ли в попытках достать меня вслепую.
— Твою мать, ёшкина кошка! — выругался дружинник, которого в результате моего выстрела изрядно забрызгали белесые мозги и зеленоватая кровь мутанта. Однако работать мечом он не перестал. Более того, воспользовавшись замешательством сиама, умудрился смахнуть еще одно щупальце твари.
Удивительная живучесть! Половина мозгов растеклась по земле, ноги не работают, а мутант все еще продолжал пытаться достать нас своими щупальцами!
С этим надо было заканчивать. Тем более что справа от меня грохнул выстрел, а посмотреть, кто там в кого и зачем стреляет, я не мог. Пока враг не повержен, отвлекаться на других не стоит. Разве что уйти в сторону. Чисто на тот случай, если стреляли в меня.
Откачнувшись в сторону, я рубанул «Бритвой», начисто срезав страшный коготь с живого гофрированного шланга, снабженного присосками. Сиам завыл (надо же, осталось еще чем выть!), но мечник пресек стенания твари в буквальном смысле слова — подскочил и рубанул мечом по шее мутанта.
Зря он это сделал… Сиам был еще вполне боеспособен. Страшный коготь просвистел в воздухе, жалобно тренькнули разрываемые звенья кольчуги… и мечник покатился по земле, зажимая рану на животе.
Вот оно, значит, как!
С моей стороны серьезной угрозы больше не было — обрубленное щупальце, мотающееся туда-сюда и разбрызгивающее кровь словно из шланга, не в счет. Я прыгнул вперед, в полете занося приклад СВД для решающего удара.
Пришелся он точно в остатки затылка мутанта. Не выдержав удара, сиам рухнул покалеченной мордой вниз, прямо на свои смертоносные когти. В падении, правда, попытался извернуться и достать меня. Но я уже успел вертануть свое оружие на сто восемьдесят и стоял над мутантом, вновь занося свою винтовку для решающего удара.
Сверкающая «Бритва» вонзилась туда, где в страшной ране пульсировали остатки мозга. И еще раз. И еще, пока тварь не вытащила из-под себя свое костяное оружие. Еще удар… Всё…
Мутант вздрогнул в последний раз и обмяк.
— Вот ведь паскуда какая! — сплюнул я, одним резким движением стряхивая с СВД налипшие на ствол кусочки чужеродной плоти и одновременно уходя с возможной линии выстрела. Если тот, кто мгновение назад стрелял за моей спиной, целится в меня, то я просто обязан выстрелить раньше! Иначе будет очень обидно помирать сразу после такой нелегкой победы.
Но стрелять не пришлось. Во всяком случае, в того типа, кто палил позади меня, пока мы с мечником воевали с сиамом…
За поясом Данилы дымился длинноствольный пистоль, а сам он обрабатывал мечом второго сиама, на плече которого затягивалась неслабая дыра — такую обычно оставляет круглая пуля, выпущенная из дульнозарядного оружия.
Третий сиам наседал на Настю. Правда, делал это как-то неактивно, словно принял перед атакой пару литров самогону на грудь. Ага, понятно. Невдалеке, скрестив руки на груди, словно полный дум Наполеон, стоит Фыф и с лютой ненавистью в единственном глазу смотрит на мутанта. Туману ему в башку напускает, причем небезуспешно.
Руки кио были уже по локоть в чужой крови, что, впрочем, не мешало ей с бешеной скоростью орудовать двумя танталовыми штыками в режиме «воткнула-рванула в сторону, расширяя рану, — воткнула снова». С сиама уже клочьями свисала раскромсанная в лоскуты плоть, но мутант, стоя в луже собственной кровищи, все еще пытался достать кио двумя уцелевшими костяными когтями — остальные валялись на земле, безжалостно оторванные озверевшей кио.
Насте тоже досталось. Ее плечо было разорвано ударом костяного когтя, но кио боли не чувствовала. Не до этого ей сейчас. М-да… Женщина в ярости — это даже пострашнее иного мужчины будет. Тем более если эта женщина — киборг.
Тем не менее было ясно: тандем Настя плюс Фыф явно берет верх в битве над общим противником. Данила же бился со своим сиамом на равных — только треск стоял от ударов меча по когтям мутанта. И если меч раненого дружинника напоминал вращающиеся лопасти вертолета, то меча Данилы вообще видно не было — с такой бешеной скоростью действовал он своим оружием. Но у мутанта было все-таки четыре костяных меча, а у Данилы — один. И хотя дружинник не только отбивал атаки противника, но и сам умудрялся атаковать, было понятно, что поединок может затянуться. А это в мои планы не входило — вот-вот на шум боя могли подоспеть другие твари, да и раненому дружиннику требовалась экстренная помощь.
В общем, думаю, трубадуры Средневековья осудили бы меня решительно. Вскинул я СВД, нажал на спуск — и равный поединок рыцаря с чудовищем превратился в добивание безмозглого мутанта. Безмозглого потому, что мозги я сиаму вышиб начисто, снеся полчерепа пресловутой пулей «дум-дум».
Данила махнул мечом, чисто на автомате разрубая надвое враз обмякшее тело твари, глянул на меня шалым взглядом — и ринулся на помощь Насте.
Впрочем, кио помощь не требовалась. Она уже почти закончила разделку туши мутанта заживо, хоть руководство по работе стилетами пиши с этой картины. Сквозь страшные разрывы в плоти сиама проглядывали кости. Я б на месте мутанта попытался свалить от бешеной девки, ей-богу. Но он лишь продолжал вяло отмахиваться единственным оставшимся когтем. Который ему и откромсал одним ударом подоспевший Данила. Кио довершила действо, подпрыгнув и вонзив оба стилета в глаза сиама. Тот взвыл, пошатнулся, тяжело рухнул на спину и забился в агонии. Однако Данила на этом не успокоился — подскочил и снес мутанту изувеченную голову. Это, кстати, правильно, с учетом того, как эти твари умеют регенерировать.
Всё… пока что. Несмотря на победу, я ни на минуту не забывал о карте Отшельника и о том, сколько жирных черепов приходилось на место, где мы сейчас находились. Теперь понятно, что имел в виду знакомец Шерстяного. В непосредственной близости к цели нашего путешествия здания становились все новее, а мутанты — все страшнее и опаснее. Сколько там осталось до цели? Судя по карте, чуть больше километра. Пройдем ли? Хотелось бы на это надеяться…
Но все это потом. Сейчас главное — помочь раненому.
Я бросился к парню, который так вовремя отвлек сиама своим ударом. Но, лишь взглянув на широкую рану, которую он зажимал руками, стараясь не дать вывалиться наружу разорванным кишкам, понял — всё очень и очень плохо. И ни регенерон, ни даже свежая кровь черной крысособаки здесь уже не поможет.
— Как он? — выдохнул подбежавший Данила.
Я покачал головой.
Раненый перехватил мой взгляд, скрипнул зубами — и улыбнулся.
— А лихо мы его, а?.. — прошептал он. И поморщился. — Больно-то как, ёшкина кошка.
Настя подошла и, встав на одно колено, склонилась над раненым. Сейчас она была особенно красива — разгоряченная битвой, глаза сверкают… И наплевать, что вся она с головы до ног в зеленоватой крови, что слипшиеся волосы змеями расползлись по спине, что плечо распахано до кости, а между краями раны уже натянулись неестественно белесые нити — похоже, такие же по функционалу, как у только что убитых мутантов. Но кто ж на такое обращает внимание, когда видит перед собой настоящую валькирию из древней легенды?
— Это ты… — прошептал парень слабеющим голосом. — А ты мне сразу глянулась… Никого в жизни красивее не видел…
— Хочешь помогу… уйти? — неожиданно дрогнувшим голосом спросила Настя.
Я стоял рядом — и не верил своим глазам. Из холодных как сталь глаз кио текли самые настоящие человеческие слезы…
— Нет… Позови того… с кем мы мута свалили…
Дружинник уже не видел меня. Я почувствовал, как рядом с нами появилась еще одна безмолвная гостья, невидимая для других. Просто вдруг стало чуть холоднее вокруг, и едва заметная тень упала на лицо умирающего.
— Погоди… — попросил я одними губами. — Еще минутку… Пожалуйста…
Она вздохнула недовольно. Понимаю. Слишком много просьб рано или поздно надоедают. Даже если они исходят от побратима.
Вздохнула — но отступила на шаг. Больше не нужно. Этого мне хватит вполне для того, чтобы наклониться над умирающим и уловить последний шепот:
— Ты здесь?
— Да.
— Меня Тимохой звать… У меня в Кремле… мамка осталась… В подземном городе… Найди ее… Расскажи, как я умер… С мечом в руке… Сделаешь?
— Сделаю.
— Она… плакать будет… Скажи ей, чтоб не плакала… Люди не умирают. Они всегда с теми, кто их любит…
— Я знаю.
Я немного отстранился, затылком почувствовав холод. Она не могла больше ждать. Что ж, надеюсь, когда придет время, она сделает это так же быстро и для меня, и для тех, кто сейчас молча стоял за моей спиной. Ведь это самый роскошный подарок, какой может получить от нее смертный на этой земле — уйти быстро, без особых мучений и с мечом в руке…
Остановившиеся глаза Тимохи глядели в серое, унылое небо. Я прикрыл их ладонью. Мертвым векам требуется немного живого тепла, чтобы навеки опуститься вниз…
Позади послышалось негромкое урчание мотора — броневик медленно выползал из-за угла здания.
Народ схватился было за оружие, но я остановил.
— Стоп. Это свои.
— Застряли, твою мать! — ругнулся сверху Ион, увидев меня. — Дернулись было на выстрелы, Шерстяной угол здания задел, и переднее колесо заклинило. А кто это с тобой, Снайпер?
— Тоже свои, — сказал я. — Москва — большая деревня, встретились вот. Брось сюда флягу спирта, только быстрее.
— Тебе зачем? — насторожился было высунувшийся наружу Шерстяной, но, увидев мертвеца, утух и нырнул обратно внутрь броневика…
Труп Тимохи я обильно полил спиртом из большой фляги, доставшейся нам от собакоголовых в качестве трофея. После чего отсоединил нож от винтовки и ударил обухом «Бритвы» по куску кремня. Пламя вспыхнуло сразу.
— Легкого пути тебе, Тимоха, в Край вечной войны, — сказал я и трижды пальнул в воздух из своей СВД. Плевать, если сбегутся мутанты. Парень заслужил прощальный салют, огненные похороны и скромную воинскую тризну.
Фляга с остатками спирта пошла по рукам. Тризна — это многовековый обычай, который не сотрут с лица земли ни войны, не всемогущее время…
Пламя уже догорало, когда я заметил, что из небольшой рощи скрюченных деревьев вылез громадный мужик и, слегка прихрамывая, поплелся к нам. Мутант не мутант — непонятно. На всякий случай я кивнул Даниле, мол, посмотри, кто к нам прётся. Тот посмотрел. И отвернулся. Понимаю. Мужик с виноватой рожей мне тоже не понравился. Про таких говорят «себе на уме», а уж в людях я разбираться умею. Да и с телом у него что-то не то. Здоров больно даже для дружинника, словно в красном Поле Смерти прокачался.
— Ногу я подвернул, — пробурчал мужик. — Грохнулся, башкой об корень приложился и вырубился.
— Мы к МКАДу идем, — сказал Данила, обращаясь ко мне и словно не слыша громадного мужика. — До бункера Сталина добрались, только нет в нем ничего. Двери с корнем выдраны, все, что не сгнило, перевернуто и разбито. Похоже, там что-то вроде музея было, который разграбили сразу после войны. Правда, мы там схему тайного метро нашли — она прямо на стене висела, лаком покрытая для сохранности. Никому, кроме нас, не пригодилась. В общем, одна ветка метро тянется от самого Кремля до бункера. И вторая ветка есть, которая от бункера точно на восток ведет, к МКАДу. Только все входы в метро завалены намертво. Ну мы и двинули поверху.
— А что искали? — поинтересовался я.
— Отец Филарет сказал, что где-то здесь запрятан то ли передатчик Теслова, то ли какой-то другой прибор, который подает энергию на Излучатели и на МКАД, отчего у мутантов башню сносит, и они на Кремль прут как оглашенные.
— Как это? — удивился я. — От Кремля до МКАД и Излучателей расстояние-то вон какое…
— Не знаю, — пожал плечами дружинник. — Может, оно как круги по воде от камня, только наоборот? Не камень круги дает, а круги рождают камень. В кремлевских подвалах, говорят, недавно какой-то Черный Свет появился, от которого люди гибнут. Может, это и есть тот камень, порожденный кругами? И на этот Свет мутанты лезут, как светляки-пересмешники ночью на свечу?
— А давно все это началось? — спросил я, кое-что прикидывая в уме.
— Не очень, — покачал головой Данила. — Как Садовое Кольцо потухло. Конечно, и до этого муты на Кремль лезли, но раз в один-два месяца, не более. Сейчас же чуть ли не каждый день атаки. И Черный Свет этот…
— А что с Садовым? — поинтересовался я.
Данила рассказал вкратце.
Что ж, понятно. След Буки включил смертоносное Садовое Кольцо. Его удалось потушить, но, похоже, энергия Следа, как зажигание автомобиля, успела включить более мощное защитное поле. Наверняка МКАД до войны несла еще и функцию дополнительного контура, формирующего последний уровень противоракетного щита.
И вновь возник в моей голове неразрешимый вопрос: какую же уйму энергии нужно было затратить на эдакий защитный купол? И где взять ее столько, чтобы поддерживать столь грандиозное энергетическое поле?
Правда, пока Данила рассказывал, у меня потихоньку начала выстраиваться некая логическая цепочка. Слабенькая пока, но достаточно безумная для того, чтобы ее стоило проверить.
— К МКАД вам, говоришь? — вздохнул я. — Нам, по ходу, туда же. Получается, помимо сталинского бункера еще один остров в Измайлово имеется. Вот его-то мы и собираемся посетить… Ну что ж, друзья, очень рад снова всех вас видеть. Также весьма хорошо, что у нас снова одна общая цель. Командой воевать оно всяко сподручней. Так что — по коням! В салоне БПМ возьмите автоматы. Только сменных магазинов маловато, так что стреляйте экономно.
Я кивнул на броневик.
Второго приглашения не потребовалось. Данила, Фыф и Настя полезли на броню. Дружинник облизнулся было на «Корд», но я погрозил ему пальцем. Данила парень увлекающийся, любящий поливать из пулемета как из шланга. А у нас с лентами напряг. Так что покамест пусть за крупнокалиберной артиллерией посидит снайпер, а не разудалая машина для убийства…
Так и не дождавшись ни слова, ни хотя бы кивка от Данилы и его товарищей, громадный мужик с мольбой посмотрел на меня. Ясно, чего ж тут неясного. Одному в этих местах ловить нечего, и выбраться отсюда в одиночку не получится. Вон над МКАД какое зарево разгорается. Думаю, если кто рискнет туда сунуться, или поджарится заживо, или лучевая болезнь обеспечена.
— Ты — в салон, — сказал я. — Будешь магазины снаряжать. Умеешь?
Мужик быстро кивнул. Значит, не умеет, но согласен на все, лишь бы не оставили здесь. Черт, не люблю трусов. Но и бросать живого человека на верную смерть — тоже не мое. Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Фыф покажет, как управляться с магазинами и пулеметными лентами, а в остальном пусть сидит здоровяк в машине и носа наружу не кажет. Иначе пришибу ненароком.
— А меч его взять можно? — спросил осмелевший мужик, косясь на оружие Тимохи, лежавшее рядом с трупом. — У меня только шалапуга, больше нет ничего.
Я покосился на рукоять боевой плети, торчавшей из-за пояса гиганта. Хотел сказать, мол, недостоин ты меч героя носить… и передумал. Тимоха просил матери последний привет передать. Передам я привет, это непременно. И меч сына заодно. Пусть у старухи хоть какая-то память будет. Но до той поры таскать с собой нелегкую железяку мне точно будет не с руки.
— Бери, — разрешил я. — И храни этот меч как зеницу ока. Вернемся в Кремль — отдашь.
Мужик кивнул, подобрал оружие мертвеца и полез в салон через заднюю дверь, приказ выполнять. Ну и бес с ним.
В то время, пока мы поминали Тимоху и решали, что делать дальше, в окрестностях было тихо. Видать, группа Данилы наткнулась на небольшое семейство сиамов, охотящихся отдельно от основной группы. Хотелось бы верить, что на трех мутантах и заканчивается местная популяция этих жутких тварей. Но я реалист, привыкший ожидать от жизни только самого худшего. И искренне жаль, что я так редко ошибаюсь в своих предположениях.
Судя по карте, ехать нам осталось немногим больше километра. Ну мы и поехали. Я вновь разместился у пулемета, Ион рядом, наполовину высунувшись из люка. Два задних люка заняли кио и Данила с автоматами наизготовку, фланги контролируют. В салоне недовольный Фыф учит Орясу (имечко, кстати, подходящее) уму-разуму, а Колян занимается апгрейдом культи манипулятора — размотал проволоку, отломал у АК приклад и теперь мини-сваркой намертво присобачивает «Калашникова» к своему стальному телу. Офигеть, короче. Когда мы отъезжали от школы, он подергал меня снизу за штанину и попросил ему штатный штык-нож к автомату раздобыть.
— Подствольный гранатомет не нужно? — поинтересовался я. — Прицел НСПУ, рельса Вивера, планка Пикатинни не требуется заодно?
Робот слегка подвис, потом выдал:
— Мой подумать.
И исчез в недрах бронеавтомобиля. Наверно, думать пошел.
Я тоже думал. О том, как это всегда хреново, когда вокруг слишком тихо. Ни рукокрылов в небе, ни ворон, переживших и войну, и постапокалипсис, ни мелких мутировавших тварей, которые обычно при любых обстоятельствах шныряют в кустах и в придорожной траве. Такая вот мертвая тишина — это всегда подозрительно и плохо на войне. Я уверен: все живые твари, гораздо тоньше человека чувствуя незримые эманации смерти, стараются свалить подальше либо затаиться в своих норах и гнездах, чтобы переждать в безопасности ужас скорой, неизбежной битвы…
Броневик катился медленно, словно крался между домами. Мы проехали мимо трех застывших на рельсах трамваев — новеньких, словно только что с завода, — мимо остановки с табличкой «16-я Парковая ул.», мимо магазина с надписью «Цветы» над входом…
— Вот, значит, как народ раньше жил, — тихо сказал Ион. — А я все мечтал глянуть, как оно было до войны. Ну вот, глянул. Только жутко как-то. Будто живые люди вот-вот выйдут из домов. Но нету их. Умерли. А те, кто выжили…
— А вот и те, кто выжили, — выдохнул я, резко доворачивая ствол пулемета вправо.
Домов больше не было. Вместо них впереди рядами тянулись парники и теплицы. Видимо, было здесь до войны грандиозное сооружение декоративного садоводства неясного предназначения. Во-первых, на кой таких размеров? Во-вторых, кто ж так строит, что при всем желании ни пройти ни проехать, сплошной лабиринт из длинных, приземистых конструкций, в которых, кстати, до сих пор виднеется из-под прозрачной пленки какая-то мутировавшая флора. И не просто виднеется, шевелится даже. Наверно, оттого, что из этих парников наружу хором лезут те самые нынешние жители Москвы, о которых только что говорил Ион. Те, кто выжили…
Шерстяной оказался прав. Их действительно было два вида. Только я сильно затрудняюсь сказать, у каких именно особей было меньше человеческого — у тех, на чьих спинах рюкзаком прилепился сиамский братан, просунувший морду и лапы сквозь гуманоидное тело, или же у вторых, которых очень трудно описать при всем желании — уж больно омерзительные твари сейчас смотрели на нас, пуская гнойные, голодные слюни.
Сильно вытянутое, сегментированное тело, абсолютно непохожее на человеческое. По бокам — то ли руки, то ли ноги, не понять. Нечто среднее. И этих ногорук по десять штук с каждой стороны. Эдакая сосиска с кучей конечностей, сильно смахивающая на гигантскую сороконожку. Спереди — два щупальца с хорошо знакомыми саблевидными когтями. А на спине — крупный нарост, внутри которого через тонкую, прозрачную кожу хорошо видна… человеческая голова. До ближайшей твари было не больше пятидесяти метров, и я отлично видел, как изо рта головы льется, обильно стекая вниз по подбородку, то ли слюна, то ли блевотина. Абсолютно белые глаза кошмарного мутанта были устремлены на нас, и я почувствовал, что еще немного — и я сам, по своей воле вылезу из броневика и пойду вперед… Потому, что мой далекий потомок голоден… Потому, что я должен…
Резкая боль в ноге заставила меня рефлекторно дернуться.
— Ментальная атака, — спокойно, но довольно громко произнес снизу Фыф. — Уже секунд десять как стрелять пора, а вы все сопли жуете.
Черт, маленький шам был тысячу раз прав. Интересно, где он научился работе по болевым точкам? До сих пор нога ноет. Но об этом я его спрошу потом — если останется чем спрашивать, конечно…
Потому что мутанты бросились. Все, разом, словно по команде. Хотя почему «словно»? Если ментально умеют мозги компостировать, то небось и общий сигнал атаки могли получить вполне. Узнать бы только, кто ими командует…
Все это я додумывал, уже поливая волну мутантов пулеметным огнем.
— Шерстяной, гони вперед! — заорал Ион, вскидывая автомат. Наверно, тоже получил снизу от Фыфа исцеляющий тычок в нервный узел.
Насчет гнать вперед — это было верно. Когда на тебя прет девятый вал, самое лучшее — нырнуть ему навстречу, иначе сметет, сомнет, сломает. Вот Шерстяной и выдавил газ до пола.
Броневик рванул навстречу надвигающейся волне, врезался в нее и попер вперед, сминая тела мутантов широкими протекторами. Мы стреляли не переставая. Уже не для того, чтобы остановить атаку — это было нереально, тварей было слишком много, — а лишь для того, чтобы сбить наиболее резвых, чьи когти скребли броню в непосредственной близости от нас.
И таких было немало… У сиамов-многоножек человеческая голова явно не была бесполезным рудиментом, и соображали они довольно неплохо. И двигались при этом намного быстрее любого спортсмена, отслеживая наши движения и резкими прыжками уходя от смертоносных пуль, еще только разгоняющихся в стволах.
Попасть в шустрых тварей было бы непосильной задачей, если б не теснота. Мутанты, толпой рвущиеся к нашей машине, мешали друг другу маневрировать — и гибли. Кто под колесами броневика, кто от наших очередей, а кто и по ошибке получив когтем от соседа по человечьей башке.
— Бейте по головам! — крикнул я, заметив, что, даже разорванный напополам очередью, сиам все равно лезет вперед… если у него осталась цела слюнявая тыква на спине. Напротив, любая тварь, получившая даже незначительную черепно-мозговую травму, тут же дохнет и заваливается на спину, сложив конечности на брюхе как любое отошедшее в лучший мир порядочное насекомое.
Мы и били. Кто пулями, а кто уже и прикладами сбивая с залитой кровью брони уродливые порождения постапокалипсиса. Когда я понял, что просто не успеваю перезарядить горячий пулемет, то просто оставил «Корд», выдернул из ножен «Бритву» и «Сталкера» и стал отбиваться двумя ножами одновременно, всеми силами стараясь не попасться под удар костяных когтей. В ограниченном люком пространстве задача не из легких, но что оставалось делать? Вот я и вертелся на одном месте, как живой угорь на горячей сковородке, рубя ножами направо и налево и как заведенный повторяя про себя:
— Только не заглохни… только не заглохни, ладно?
И непонятно было, кому предназначались эти слова — Шерстяному, броневику или моему сердцу, которое колотилось в ненормально бешеном ритме, свойственном горячке очень трудного, кровавого боя.
Несмотря ни на что, наш броневик продолжал продираться вперед, прокладывая себе дорогу сквозь полчища взбешенных мутантов. Ревел мотор, трещали под колесами каркасы теплиц и скелеты подыхающих тварей. Многоголосый вой сиамов закладывал уши, разламывалась голова от ментальных атак. Я чувствовал, как Фыф изо всех сил старается экранировать нагрузку на наши мозги, но он был один, а мутантов — сотни.
— Не прорвемся, — прохрипел Ион, сшибая прикладом автомата очередную тварь, пытающуюся взобраться наверх по броне, скользкой от зеленой крови.
— Должны, — выдохнул я, в очередной раз отмахиваясь «Бритвой» от костяного когтя, летящего мне в лицо. Лезвие прошло через кость, словно сквозь масло. Отсеченная от щупальца кривая сабля, грохнув по броне, полетела вниз. Я же едва успел заслониться локтем от удара живой плетью по лицу — мутант попытался хоть так отомстить за изуродованную конечность. Правда, на мое счастье, он, не удержавшись на броне, скатился под колеса броневика, и щупальце лишь слегка ожгло мне предплечье. Плевать! Далеко не самая страшная неприятность за сегодняшний день. Тем более что еще немного — и нам будет уже все до фонаря. Мертвых обычно вообще ничего не тревожит — если, конечно, они не зомби.
Но нам живыми мертвецами стать не грозит. Ион прав — нас разорвут раньше. Потому что тварей слишком много, а наши силы уже на исходе, и просто чудо, что сиамы все еще никого из нас не выдернули из люков. И этим чудом мы обязаны Шерстяному, который мастерски вел нашу машину прямо через толпу беснующихся мутантов. Как знать, может, крупно повезло нам, что Шерстяной недавно накосячил, задев броневиком угол школы. Просто чувствовалось: не только боевой азарт подталкивает мутанта, но и уязвленное самолюбие. Мол, хрен вам, членисторукие! Прежде чем вы нами пообедаете, я не один километр ваших кишок намотаю на протекторы!
Впрочем, чудо — это обычно не случайность, а результат того, что кто-то конкретно уперся рогом в проблему, и ничем его с этого упора не свернешь. В общем, случилось так, что, когда никто из нас уже не надеялся на спасение, оно вдруг неожиданно обозначилось впереди.
Парники закончились, и перед нами открылся небольшой участок абсолютно ровной, пустой дороги. Дорога оканчивалась мостом через довольно широкий ров, заполненный водой.
— Гони! — заорали мы в четыре глотки, но Шерстяному советы не требовались. Броневик рванул вперед, словно хороший конь.
Мутанты, видя, что добыча уходит, жутко завыли и ринулись в погоню. Но у нас было небольшое преимущество — полтораста метров открытого пространства, которые Шерстяной использовал по максимуму.
Машина пролетела открытый участок дороги, пронеслась через мост… и вдруг, резко сбросив скорость, проехала еще полсотни метров… и остановилась.
Ехать дальше было некуда. Мы были в центре абсолютно круглого острова, со всех сторон окруженного водой.
В центре Измайловской аномалии.
То, что это не обычный остров, мне стало ясно сразу. Во-первых, никакая радиация не смогла бы так скрючить лес, густо произраставший на этом странном клочке суши. Деревья словно согнула и прижала к земле какая-то неведомая сила. Казалось, будто они, словно гигантские змеи, пытаются уползти с острова, и лишь глубоко вросшие в землю корни не позволяют им этого сделать.
— Что теперь? — спокойно и как-то буднично спросил Данила, проводя пальцем по лезвию меча, на котором явственно виднелись щербины — ясно, что клинок не раз встретился в бою с когтями сиамов.
— Отшельник говорил, что где-то здесь есть скрытый люк, который в подземелье ведет, — прорычал снизу Шерстяной.
— И где тот люк? — поинтересовался Ион, сплевывая комок вязкой слюны, зеленоватый от попавшей в рот крови мутантов.
— А хрен его знает, — вполне ожидаемо отозвался Шерстяной.
Я оглянулся.
Ну вот и все… Погоня даже особо не торопилась. Правильно, на фига ускоряться, когда жертвы сами себя загнали в ловушку? Ясно дело, ни к чему. Кто ж в ресторан сломя голову ломится? Туда степенно идут, с достоинством. Как сейчас сиамы, например.
Ну что ж. Как сказал один мудрец, время собирать камни, и время ими кидаться — или что-то в этом роде. Все, проблемы, которые можно было собрать в этой жизни, мы успешно собрали. Настало время разрешить их раз и навсегда. Правда, заплатить за это придется собственными жизнями.
Я неторопливо вылез из люка, чтобы размять ноги. То же сделали и мои товарищи, включая Шерстяного. Мутант задумчиво взвешивал на ладони нехилый тесак — где только нарыл, непонятно? Вроде раньше я его у нашего водилы не видел. Хотя на то он и Шерстяной, известный барахольщик, у которого всегда найдется то, что необходимо в данный момент.
Данила несколько раз провел ребром клинка по углу брони «Выстрела», стачивая с меча наиболее крупные заусеницы. Заточка, прямо скажем, аховая, но все же лучше, чем совсем ничего. Насте вон заточки штыков не требуется, на то он и тантал, чтобы не тупиться о чужие кости. Только обтерла липкие от кровищи клинки об штаны и довольно улыбнулась Фыфу. Мол, повоюем еще.
Фыф улыбаться не стал, лишь кивнул подруге, поигрывая длинным боевым ножом. Судя по набрякшим векам единственного глаза и обвисшим книзу лицевым щупальцам, ментальная сила у него на исходе. Потому и за нож взялся. Молодец Фыф, всегда уважал этого маленького шама за боевой характер. Не зря в него такая девка, как Настя, влюбилась.
Задние двери броневика тоже распахнулись. Наружу вылез Колян, за ним — Оряса. С мечом в руке. Интересно… Влезал в БПМ один человек, а вылез — совсем другой. Губы плотно сжаты, а в глазах — пустота. Ни страха, ни решимости, ничего. Знаю я, что это такое, хорошо знаю. Так бывает, когда человек уже умер — для себя, внутри себя. Погасло в нем то, что мы называем жизнью, и сейчас его единственная цель — уйти так, как он решил это сделать. Некоторые стреляют себе в висок или грудью на нож кидаются. Интересно, какой вариант выбрал для себя этот гигант с мертвой душой?
А Оряса просто подошел к Даниле и сказал:
— Спасибо за все, Учитель. Плохой из меня ученик получился, но все равно — спасибо. Об одном прошу. Разреши мне тварей тех задержать маленько. Слыхал я, вам люк какой-то найти надо. Так вы ищите, а я на мосту встану. Там больше двух мутов в ряд не поместится.
— Зачем оно тебе? — слегка удивился Данила.
— Струсил я, — тихо проговорил Оряса. — Считаю, что это из-за меня Тимоха погиб. Разреши, учитель. Слово даю, я Тимохина меча не опозорю. Я ж в Кремле родился и помереть хочу как кремлевский. Как человек, а не как мут, из Поля Смерти выползший.
Данила внимательно посмотрел в лицо Орясы и кивнул.
— Иди.
Детина слегка поклонился, развернулся на сто восемьдесят и рванул к мосту, на который уже неторопливо заползал авангард сиамов. Вот оно как неожиданно обернулось. Выходит, не так уж хорошо я разбираюсь в людях…
Теперь дело было за малым — в считаные минуты обшарить остров и разыскать вход в сердце аномалии. Хотя, честно говоря, вряд ли даже самый дотошный поиск даст результат. Среди эдакого натюрморта, где полудохлые деревья рядами лежат на земле, словно на лесоповале, копаться можно сутки. А с учетом, что искать придется «то, не знаю что», — и все трое. Остров-то хоть и относительно небольшой, но расплющенным лесом покрыт словно рыба чешуей, и копание в этой «чешуе» потребовало бы немалых усилий… если точно не знать, где искать.
Все взоры сами собой обратились к Фыфу. Но тот уже и без этого был в процессе, хотя еле на ногах держался от перенапряжения. Молча забрал из лап Шерстяного вторую флягу со спиртом, присосался к горлышку на несколько секунд, обхватив его для верности глазными щупальцами. Потом нетвердой рукой вернул полупустую емкость лохматому водиле, прикрыл единственный глаз, наморщил лоб… и ткнул пальцем.
— Там.
И горестно добавил:
— В любом большом деле всегда нужен… ик… свой алкоголик. Чисто для трезвого взгляда… ик… на проблему.
Но шама уже никто не слушал. Данила бросился вперед первым, обхватил лежавший на земле древесный ствол, поднатужился, словно пауэрлифтер, выполняющий становую тягу. К нему подбежала кио, тоже схватилась за дерево… Возле наполовину вылезших из земли корней в мгновение ока нарисовался Шерстяной и принялся рубить их своим тесаком с невообразимой скоростью — только щепки полетели. И вовсе не природными способностями объяснялась такая производительность труда. Просто на мосту уже вовсю бился с сиамами кремлевский воин Оряса, и дела его были неважными. Несмотря на жукомедвежью силу парня и вполне сносную для дилетанта технику работы с мечом, было ясно: при таком темпе боя он скоро растеряет все силы, и тогда ему конец. А вместе с ним и нам тоже…
Хрясть!
Ствол дерева отлетел в сторону — и троица с остервенением принялась за второй. Через мгновение к ним присоединился я со своей «Бритвой» и Колян, довольно эффектно вгрызшийся в древесину уцелевшим манипулятором.
Буквально через полминуты второй ствол был отброшен в сторону — и перед нашими глазами оказался абсолютно ровный квадрат, четко обозначенный на земле. Нет, стыки люка были плотно пригнаны друг к другу, и если б его не открывали пару месяцев, то мутировавший дерн сросся бы, как края раны, восстановив сплошной зеленый ковер. А так было ясно видно — дерн взрезали ножом по всему периметру люка, причем совсем недавно. Вопрос ровно один: как после этого умудрились положить обратно толстенные деревья?
Ладно, об этом подумаем на досуге в режиме попытки разгадать очередную загадку Измайловской аномалии. А пока займемся насущным.
Данила нащупал в слое дерна откидную рукоять, приделанную к люку, рванул ее вверх.
Тяжеленная крышка со скрипом приподнялась. В образовавшуюся щель тут же воткнулся манипулятор Коляна.
— Ну, железный, давай, — прохрипел Данила. — Давай, братан!
Колян недоуменно повел видеокамерами в сторону дружинника. Надо же, хомо его братаном назвал! Понимаю. С такого расклада у робота и культурный шок произойти может. А оно было бы сейчас как нельзя некстати.
— Вперед, навались, — заорал я, хватаясь пальцами за крышку люка. — Навались, братцы, глядишь, и прорвемся… куда-нибудь!
Наши усилия увенчались успехом. Люк съехал в сторону, и перед нами открылась широкая вертикальная труба, уходящая вниз, под землю. Сбоку трубы была приварена ржавая лестница.
— Поехали, — сказал я. — Настя первая, мы с Данилой замыкающими.
Кио повиновалась немедленно. И это правильно. Еще неизвестно, что хуже — твари, которые вот-вот начнут ловить нас клешнями за пятки, или неизвестность впереди. Там, под землей, могло быть что угодно — жирных черепов, отмеченных на карте Отшельника, никто не отменял.
Спускались быстро. Кио нырнула в трубу, за ней Фыф и Шерстяной. Сноровисто перебирая суставчатыми ногами, удачно втиснулся в узкий проход Колян. Данила вопросительно глянул на меня, но я показал ему глазами — давай, мол, иди. Дружинник не стал спорить и через пару мгновений исчез в трубе.
Я же не спешил нырять следом за ним. Я смотрел на то, что происходит на мосту, методично вгоняя патроны в пустой магазин СВД.
Оряса сражался геройски, шинкуя сиамов как капусту. Но не все было волшебно. Какой-то мутант умудрился всадить в бедро гиганту свой коготь чуть ли не наполовину. Мечник тут же отмахнул гибкое щупальце у основания когтя — и продолжил бешеную рубку. Вот оно как бывает в горячке боя. Боли не чувствуется. Есть только желание бить, рубить, убивать. Боль придет потом, сейчас же бойцу не до своей крови. Он занят лишь пролитием чужой, остальное ему до фонаря.
Я неторопливо встал на одно колено, упер приклад в плечо, прицелился и выстрелил.
Человеческая голова одного из мутантов взорвалась, как перезрелый помидор. Да уж, пуля «дум-дум» — неприятный подарок для мозгов, слишком увлеченных добыванием мяса насущного. На смерть сотоварища сиамы среагировали немедленно. В мгновение ока труп был разорван клешнями и когтями на части и распихан по жадным слюнявым пастям.
Я немедленно добавил сиамам еще девять свинцовых поводов для размышлений. Мутанты мои ожидания оправдали, принявшись с остервенением трапезничать останками своих товарищей.
Атака несколько ослабла, но не прекратилась. К тому же у Орясы случилась беда. Удар иззубренного в бою меча пришелся по толстой роговой клешне мутанта-ветерана — и клинок переломился надвое. Но гигант не растерялся. Сделал шаг назад (это с костяной саблей в ноге-то!), нагнулся, левой рукой подхватил обломок меча — и принялся драться обеими руками, используя фрагмент клинка как боевой нож.
Я невольно поморщился, представив, что сейчас происходит с левой ладонью Орясы. Но помочь ему пока не мог — следовало снарядить пустой магазин патронами, а на это нужно несколько секунд. Всего лишь несколько, за которые раненого парня, скорее всего, убьют напирающие сиамы…
Помощь пришла неожиданно. Слева от меня раздались две короткие автоматные очереди, и пара наиболее резвых мутантов, корчась, свалилась с моста в воду. Потом последовато еще несколько экономных очередей. Пули хлестали по мутантам, сосредоточившимся на узком пространстве, и каждая из них находила свою цель.
— Оряса, сюда! — заорал я, бросаясь к мосту.
Гигант услышал. Пятясь, сделал два шага назад, отмахиваясь клинками от щупалец. Нормально. Еще два таких же шага — и я присоединюсь к нашим неожиданным помощникам, поддержу отступление огнем в упор.
Еще два шага… Как же это порой много…
Я подбежал, на бегу присоединяя снаряженный магазин к СВД, вскинул винтовку и влепил пулю прямо в слюнявую раззявленную пасть ближайшего мутанта. Голова твари взорвалась кровавыми ошметками, но за мгновение до того, как свалиться в конвульсиях, мут все-таки успел ударить…
Костяной коготь вонзился в грудь Орясы. Удар умирающего сиама был настолько силен, что отбросил гиганта в сторону. Этим мутант сослужил своим дружкам медвежью услугу. Больше широкая спина Орясы не загораживала обзор автоматчикам, и они принялись в два ствола поливать свинцом толпу сиамов на мосту.
Я же успел наклониться над умирающим и уловить его последние слова:
— Не уберег я Тимохин меч… Прости… Мамке тоже скажи…
Изо рта умирающего хлынула кровь, и договорить он не смог. Да и не нужно было, глаза все сказали.
— Скажу, — пообещал я, забирая из рук Орясы обломки оружия Тимохи. — И обломок клинка ей отдам.
— Верно, Снайпер, — раздался над моей головой голос Данилы.
Богатырь в доспехе, заляпанном зеленоватой кровью, опустился на одно колено рядом с умирающим и, наклонившись над ним, произнес:
— Слышишь меня, Федор?
— Слышу, боярин… — прошептал Оряса. Видно было, что он из последних сил старается уловить слова Данилы.
— Теперь это не только Тимохин меч, дружинник. Теперь это ваш меч. С ним на двоих.
— Я… дружинник? — переспросил Оряса. В его глазах блестели слезы.
— Ты, — кивнул Данила. — Самый настоящий дружинник, защитник Кремля.
Оряса слабо улыбнулся. И умер с улыбкой на окровавленных губах, искусанных в горячке боя.
Я поднял голову. Только сейчас я понял, что автоматы неведомых помощников больше не стреляют. И что во внезапно наступившей тишине я слышу лишь удаляющийся топот тысяч ног по земле, утрамбованной и сцементированной кровью.
Мутанты уходили. Может, нажрались мясом сородичей. А может, решили, что скудная добыча все же не стоит такой крови. Хрен его знает, как оно на самом деле, но сиамы организованно отступали на свою тепличную территорию.
— Нормальный ход, Снайпер, — поднимаясь на ноги, произнес Данила со скрытым упреком в голосе. — Нас, значит, в подземелье спустил, а сам воевать отправился?
— Самый нормальный ход, — парировал я. — Толку от вас все равно никакого не было, а суету лишнюю точно бы навели. А мне стрелять надо было. Ты ж сам знаешь, стрельба суеты не терпит.
И обернулся посмотреть, что за люди к нам на помощь пришли.
Их было двое. В бою они залегли за поваленные деревья, чтоб упор при стрельбе был понадежнее, а сейчас, тихо матерясь, выпутывались из веток. Деревья-то, не смотри, что прижаты к земле, живые оказались. И хищные. Да только ничего дендромутантам не обломилось.
Стрелки были одеты в военные противорадиационные костюмы, в том числе предусматривавшие противопулевую и противоосколочную защиту, — те самые, что мы нашли в электромобиле собакоголовых.
Данила на всякий случай положил ладонь на рукоять меча — больше чтобы солидность соблюсти, ибо с расстояния в двадцать метров автоматчики могли запросто превратить нас в решето. Но я уже точно знал, кто перед нами, потому просто поднялся с колен, забросил СВД за плечо и приготовился знакомить Данилу с нашей неожиданной группой поддержки.
Однако знакомить не пришлось. Автоматчики отбросили тонированные забрала шлемов — и дружинник аж присвистнул от удивления.
— Богдан? Ты, что ли?
— Данила! — расплылся в улыбке здоровяк, стоявший рядом с Кощеем. — Какими судьбами?
И тут же пояснил своему напарнику:
— Это тот самый разведчик, что в Кремль танк пригнал. Я свой первый в жизни боевой автомат из его рук получил, когда на нас нео перли вместе с боевыми роботами!
— Ну вот и славно, — сказал я Кощею, наблюдая, как Данила с Богданом хлопают друг друга по плечам. — И все-таки — какими судьбами?
— Мои на радостях, что караван собакоголовых перебили, бросились военные склады штурмовать. Без подготовки, без плана. Мол, мы всех их теперь одной левой уделаем. Пытался удержать — бесполезно. Ну, мутанты им и надавали по ушам. Откатились «Лоси» на старые позиции и давай снова по складам из баллист лупить. Ну а меня все это взбесило конкретно. К тому же Богдан вспомнил, что ты говорил про какой-то бункер, к которому вы идете. И что он типа около МКАД расположен. Ну мы, недолго думая, оседлали уцелевший электроцикл, оделись в костюмы, благо они «Лосям» на фиг не уперлись, и рванули короткой дорогой.
— По МКАДу, — уточнил я.
— По ней, — кивнул Кощей. — Не поверишь. Едем, а дорога сияет под колесами. И свет от встречной полосы вверх идет — прям до небес. Видимость чуть больше, чем никакая. Один раз нас влево занесло, а там отбойника нет — разобрали его, что ли, на блоки, или сам развалился от времени. Я думал, в кювет улетим. Ан хренушки. Будто об стену долбанулись, и нас снова на дорогу выкинуло.
— Силовой щит, — кивнул я. — Теперь ни с внешней стороны в Москву не попасть, ни из Москвы не выбраться.
— Похоже на то, — согласился Кощей, стаскивая с себя неудобные противорадиационные доспехи. — С другой стороны аномалии перешеек сохранился, соединяющий остров с Кольцевой дорогой. Наличие только одной радиальной дороги говорит об ограничении доступа в центр аномалии. То есть здесь раньше все было продумано так, чтоб никто посторонний сюда не лазил. Мы с Богданом как раз после удара об щит в себя приходили — и тут выстрелы услышали. Ну и рванули сюда по перешейку. По ходу, успели вовремя. Ну что, берете нас обратно в команду?
— Да не вопрос, — пожал я плечами. — Интересно же понять, чего ради мы все сюда приперлись. Только вот парня похоронить надо, — сказал я, показав глазами на труп Орясы, лежавший возле самого моста.
— Похороним, — вздохнул Кощей, доставая из кобуры тепловой пистолет и щелкая ногтем по ограничителю. — Ну, парень, легкой тебе дороги в Край вечной войны.
И выстрелил.
Тело мертвеца мгновенно объяло пламя. «Грамотный выстрел, — отметил я про себя. — Энергии потрачено ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы сжечь труп». А еще мне подумалось почему-то, что маркитант знает, зачем мы сюда притащились. И что дело далеко не в том, что Богдан случайно вспомнил о каком-то бункере. Интуиция это называется, которая меня редко подводит.
Далее торчать на одном месте было ни к чему, да и опасно — сиамы могли одуматься и вернуться.
— Ну пошли, что ли, — сказал я, кивнув в сторону открытого люка. — Посмотрим изнутри на Измайловскую аномалию.

Спуск оказался недолгим. Я отсчитал полсотни перекладин, покрытых какой-то слизью, и, когда лестница закончилась, спрыгнул на бетонный пол небольшого помещения. Под потолком квадратной комнаты, рядом с круглой дыркой лаза, откуда я только что вывалился, слабо мерцали красным квадратные плафоны аварийного освещения. Угу, стало быть, электричество тут имеется. Уже хорошо.
— Ну и кто ты после этого? — угрожающе поинтересовалась Настя.
Кио сидела на корточках, положив себе на колени голову Фыфа и поглаживая ее по лысине. На губах мутанта застыла блаженная полуулыбка. Судя по морде, шам уже оклемался после мозгового штурма, но вполне был доволен жизнью и ничего в ней менять не собирался без экстренной надобности. Понимаю. Лежи себе, тащись… Такая телка тебя по тыкве наглаживает. Я б на его месте тоже лежал и вставать даже не думал.
— В настоящий момент я жертва твоего необоснованного наезда, — сказал я. — А где Шерстяной с Коляном?
— Где-где, — проворчала кио. — Тебя с Данилой ждали. Не дождались и поперлись на разведку. Туда.
И кивнула головой в сторону серьезно побитого дверного проема без двери. Так-так, судя по развороченному бетонному косяку, дверку выносили направленным взрывом.
— Хорош тащиться, телепат, — бросил я Фыфу. — Пора выдвигаться.
— Ну вот, очередной завистник детектед, — недовольно проворчал шам, открывая глаз. — Думается мне, дорогая, всю свою последующую жизнь я только и буду делать, что гонять твоих потенциальных ухажеров.
Я представил себе, как маленький Фыф отгоняет качков вроде Данилы от огнедышащей кио, и невольно хмыкнул. Хотя шам и ментально долбануть может неслабо. Но все равно забавно…
Тем временем с лестницы попрыгали вниз Данила, маркитант и его габаритный спутник.
— Ну вот, все в сборе, — сказал я. — Настя, Фыф — это Богдан с Кощеем, прошу любить и жаловать. Ну что ж, пошли глянем…
— Не фига там глядеть, — мрачно сказал Шерстяной, входя в комнату. — Заперто там намертво.
— Там есть нестандартный кодовый замок, — расшифровал посыл Шерстяного семенящий за ним Колян. — Высочайший сложность. Я такой никогда не видеть. Очень сложный автономный электроник.
— Тем не менее глянуть стоит, — сказал я. — Не зря ж мы в такую даль перлись…
…Замок и вправду оказался нестандартным. Как и мощная дверь, намертво запечатавшая проход в конце длинного извилистого коридора, к тому же круто ведущего вниз. Я на высоких ступеньках чуть ноги не переломал, а уж как витиевато матерился Шерстяной, проезжаясь по древним строителям и их родословной, — это не передать. Это надо слышать. Тем не менее путь был окончен, и мы все сейчас стояли перед очевидно непреодолимой преградой, почесывая в затылках и осознавая, что всё, приехали. Кумулятивных зарядов у нас нет, так что пора поворачивать лыжи на сто восемьдесят…
— Бункер, — вдруг сказал Кощей.
— Бункер, — эхом отозвался Богдан, зачем-то доставая из ножен свой меч с фигурной рукоятью. — Тот самый, о котором ты говорил?
— Похоже на то, — с некоторым напряжением в голосе проговорил Кощей. — А ты проверь.
— Попробую, — сказал дружинник, слегка коснувшись своей ладони лезвием меча.
Кожа разошлась, словно по ней не мечом, а бритвой полоснули. Показалась кровь. «Необычная у меча заточка, — отметил я про себя. — Не под рубящее оружие. И сталь необычная. Так моя „Бритва“ режет. Уж не из зараженных ли земель Украины ведет свое происхождение меч Богдана? Хотя нет, вряд ли. И здесь, в Полях Смерти, говорят, оружие прожигают до таких ТТХ, что поневоле в чудеса поверишь».
Тем временем Богдан взялся окровавленной ладонью за фигурную рукоять меча, на которой была изображена какая-то птица, раскинувшая крылья. Свободной рукой дружинник отвинтил навершие рукояти и легко вынул из нее клинок. После чего подошел к двери вплотную и вложил окровавленную рукоять меча в углубление, формой напоминающее… раскинувшую крылья птицу.
— Ключ принят, — раздался у нас над головой бесстрастный женский голос. — Идет анализ ДНК владельца ключа. Предупреждение. В случае отсутствия предложенной структуры ДНК в базе данных ключ будет считаться похищенным, а все лица, находящиеся в карантинной зоне, уничтожены. Оставшееся время анализа — тридцать секунд.
Где-то наверху, над нашими головами, послышалось шипение. С таким звуком обычно закрываются двери очень хороших лифтов. Или идеально подогнанные люки автоматических герметичных шлюзов.
Однако Богдан был невозмутим. Перемотав руку узкой полоской белой материи, он стоял, скрестив руки на груди, словно князь, ожидающий, когда же нерадивая челядь, наконец, соизволит отпереть для него ворота.
— Пятнадцать секунд, — произнес голос.
— Ну вот, — невозмутимо усмехнулся Кощей. — Сейчас, если что не так, газ пустят какой-нибудь. Или и того проще — откроют шлюзы и затопят коробочку. Благо ров вокруг аномалии водой заполнен под завязку.
Но пессимистические прогнозы маркитанта не оправдались.
— Код ДНК принят, — раздалось над нашими головами. — Доступ разрешен.
Дверь с недовольным шипением ушла в стену, открыв проход на небольшую площадку, смахивающую на балкон.
Я шагнул вперед первым.
От подошв берцев по площадке пошла едва заметная вибрация. Так. Получается, что сварена она из металлических листов, причем изрядно проржавевших. И к тому же находится на порядочной высоте.
Я стоял почти под потолком огромного зала. Площадок, подобных той, на которой стоял я, было множество. Их соединяли металлические лестницы и перекрытия, опутывающие стены зала, словно гигантская паутина. Многие конструкции, изъеденные коррозией, уже осыпались вниз грудами металлического хлама. Хорошо еще лестница, ведущая вниз от моей площадки, была относительно цела — лишь стальные перила погнула и местами порвала неведомая сила.
А снизу лился свет…
Я на мгновение зажмурился… Вот оно, дежавю в полном объеме. Я уже почти знал, что увижу там, внизу. Но между «почти» и «знал наверняка» все-таки существует некоторая разница. Поэтому я открыл глаза, подошел к краю площадки и посмотрел вниз.
Зал заполняли горы мусора — бетонные блоки, стальные балки, разбитое офисное оборудование, огромные приборные панели с разбитыми экранами…
А посреди всего этого хаоса возвышалось громадное сияющее надгробие, высотой, наверно, этажа в три, не меньше. То, что я видел в Чернобыле, под Саркофагом Четвертого энергоблока, было не в пример скромнее размерами.
Сзади меня послышались шаги.
Я обернулся — и, вопреки ожиданиям, увидел не одного из своих товарищей, а старика с окладистой седой бородой и на удивление молодыми глазами. На плече деда сидел небольшой рукокрыл с надорванным крылом и неодобрительно скалился, глядя на меня.
— Ну что, сынок, вскрыли аномалию? — поинтересовался старик.
Интересный персонаж. Хотелось бы знать, как это он прошел через закрытые двери шлюза, да еще мимо моих товарищей просочился так, что те и ухом не повели? И Фыф почему его не почувствовал? Или так был увлечен ласками кио, что даже не удосужился просканировать местность? Хотя… если это тот, о ком я думаю, то не особо и удивительно его неожиданное появление в сердце Измайловской аномалии.
— Как видишь, — сказал я. — А ты, отец, стало быть, и есть Отшельник?
— Стало быть, так, Снайпер, — сказал дед, и я почему-то нисколько не удивился, что он знает мое имя. — И как тебе Зеркало Миров?
Он кивнул на свет, льющийся снизу.
— В моем мире его называли по-другому.
— Как ни назови, суть одна, — усмехнулся в бороду дед. — Первое Зеркало здесь нашли еще перед Второй мировой войной. Откуда оно взялось, так никто и не знает. Может, инопланетяне оставили, может, само оно каким-то образом в подземной пещере образовалось — про то до сих пор неизвестно. Изучали его полстолетия. Перед развалом Советского Союза по специальному секретному проекту целую научную лабораторию над ним отстроили с ядерным реактором для подачи энергии на излучатели и на МКАД.
— Ядерным? — переспросил я.
— Ну да, — кивнул Отшельник. — Во Вторую мировую по проекту Теслова только на МКАД сумели энергию Зеркала подать. Это сейчас установка Теслова показалась бы далекой от совершенства, а для того времени получилось грамотно. Такой холодной зимы, как в сорок первом, никто из тогдашних старожилов припомнить не мог. Фрицы-то зимней одежды не имели, на блицкриг рассчитывали. И померзло их под Москвой немало. Даже медальку фашисты выпустили «За зимнюю кампанию на Востоке 1941/42», которую их солдаты прозвали «Мороженое мясо». А после войны, когда в Москву с немецкой базы 211 были привезены чертежи ядерного реактора и образец атомной бомбы, сразу же прямо в столице был построен первый реактор «Ф-1» и стали возводиться Излучатели. И над Зеркалом Миров началось строительство огромного подземного комплекса по преобразованию его энергии.
— Значит, ТЭЦ, что мы проезжали, градирни — это все элементы единой системы?
— Понимаешь, — кивнул старик. — Сложнейший комплекс получился на выходе, и основные его элементы — под землей. Наверху только ТЭЦ, специально немного удаленная от аномалии, чтобы не демаскировать объект, и собственно сама аномалия. В конце двадцатого века на Украине решили попробовать создать искусственный уменьшенный аналог Зеркала Миров, который вырабатывал бы ядерное топливо для одного из энергоблоков. Что из этого получилось, ты знаешь. То есть ничего хорошего не получилось.
Дед погладил забеспокоившегося рукокрыла. Крылатая тварь тут же перестала скалиться и возиться на плече старика, вытянула шею и подставила уродливую голову под сморщенную ладонь, мол, гладь давай, не останавливайся. Чисто кошка какая.
— Ну что, пойдем спустимся, что ли, — предложил старик. — А то стоим тут как просватанные, того и гляди, площадка вниз рухнет.
Мы начали спускаться, словно в воду, погружаясь в голубоватое свечение, испускаемое Зеркалом Миров. Следом за нами осторожно шли мои спутники, слегка обалдевшие от увиденного. Еще бы — торчит посреди зала эдакий плоский, обломанный по краям гигантский кристалл и сам собой светится изнутри. Я-то подобное уже видел, а друзьям моим наверняка впервой. Помнится, по первости я тоже обалдел неслабо, так что эффект всеобщего офигения группы объяснимый и вполне понятный.
Когда мы, наконец, спустились, интенсивность излучения стала настолько сильной, что окружающие предметы начали дрожать и расплываться в нем, словно в мареве большого костра. Тоже вполне знакомый визуальный эффект. Лишь само Зеркало Миров оставалось четким и хорошо различимым, действительно очень напоминая формой гигантский надгробный памятник.
Правда, в этом зале не было хорошо сохранившихся трупов — лишь многочисленные скелеты, рядом с которыми лежали ржавые фрагменты оружия. Автоматы, мечи, ритуальные кинжалы дампов и полусъеденные коррозией стальные дубины нео. Зеркало Миров зачем-то сохраняло здания вокруг Измайловской аномалии, но не щадило грабителей, проникших в зал ради наживы.
Небольшой сверкающий кристалл отвалился от вершины Зеркала и упал вниз, к подножию гигантского кристалла, в огромную кучу таких же небольших кристаллов, сияющих, словно драгоценные камни в пещере сказочного колдуна.
— Зеркало постоянно обновляется, — сказал Отшельник. — Отколоть от него ничего нельзя, но при этом оно само сбрасывает с себя лишнюю энергию, как змея кожу.
— Шамирит, — тихо сказал Кощей за моей спиной.
Шамирит… В качестве ядерного топлива… Теперь понятно, откуда появилось столько энергии для поддержки противоракетного купола над Москвой!
— Он самый, — кивнул старик. — Некоторым даже удается проникнуть сюда через другие ходы и вынести в верхний мир чистую энергию Зеркала Миров. Правда, толку от этого немного. Вы суете кристаллы шамирита в тепловые пистолеты и убиваете друг друга. А двести лет назад кто-то на Западе, узнав, что у России есть практически неиссякаемый источник энергии, заодно являющийся дверью в иные миры, предпочел нажать красную кнопку, нежели попытаться договориться о совместном использовании Зеркала Миров.
— Не только из-за этого, — сказал я. — Оно еще исполняет желания. Правда, порой так, что желающий потом горько жалеет о своей просьбе.
— Это потому, что желать по-настоящему — большое искусство, — улыбнулся в бороду Отшельник. — Человеку-то от жизни, по большому счету, немного надо. Здоровье себе и близким, крыша над головой, покушать чтоб было, да при всем при этом войны не было. Вот и все желания.
— А когда нет близких и война повсюду? — поинтересовался Шерстяной, завистливо косясь на Фыфа и Настю, которые, взявшись за руки, словно дети, заворожено глядели на Зеркало.
— Тогда оно, конечно, сложно, — кивнул старик. — Но говорят, Зеркало само знает, что человеку нужно. И иногда дает ему это без каких-либо просьб. Главное, чтобы желание было большим и настоящим.
— Эх, а я в Кремле такую деваху видел, — вздохнул Данила. — Красивая — с ума сойти. На этой, как ее… на гитарне играет и поет — заслушаешься. И глаза у нее ну прям цвета чистого неба, которое на старых картинках рисовали…
«Глаза цвета чистого неба… Спасибо тебе, Зеркало Миров. Хотя бы за то, что дало мне надежду…»
— В Кремле, говоришь, — задумчиво проговорил я. — Ну что ж, друзья, не обессудьте, но мне пора.
— Куда это тебе пора? — удивленно воззрился на меня Богдан.
— В Кремль, — ответил я.

Эпилог

Я шел по Красной площади.
Пожалуй, в Москве лишь эта площадь, Храм Покрова и дома, примыкавшие к Измайловской аномалии, за двести лет не претерпели каких-либо изменений. Там, где на площади не велись строительные работы, брусчатка под моими ногами осталась такой же, как и при моем посещении Москвы еще там, в мире, откуда я ушел безвозвратно. Даже цитату помню из туристического путеводителя: «В 1974 году брусчатка на Красной площади была обновлена и уложена на бетонное основание. Уникальные бруски, составляющие покрытие площади, выполнены из чрезвычайно прочной магматической горной породы габбро». У нас, снайперов, вообще хорошая память на всякие мелочи — профессия обязывает…
Война и время не тронули площадь и не смогли справиться со стенами Храма трехметровой толщины. Но все остальное изменилось кардинально.
Исторический музей, ГУМ и здание Средних торговых рядов превратились в руины, из которых лезла наружу буйная мутировавшая растительность. Вовсю отстраивался Форт, во время Последней войны окружавший Кремль дополнительной стеной укреплений. Возле стройки раскинулся целый город-посад, возведенный из подручных материалов хоть и наскоро, но надежно. Даже если нео попрут, не сразу удастся им развалить крепкие бараки, сложенные из корявых древесных стволов.
Кстати, видать, уже пробовали недавно, да не удалось. Вот стоят еще возле стен Кремля обугленные остовы примитивных осадных машин, хотя трупы мутантов уже убрали. Оно и правильно. При удушливой московской жаре, если вовремя мертвяков не сжечь, можно и эпидемию какой-нибудь гадостной болезни получить в полном объеме.
Среди строений, окружавших Кремль, особняком выделялось Лобное место, расположенное как раз посредине между уже отремонтированной частью Форта и руинами здания торговых рядов. Сейчас возле него толпился люд, не занятый на стройке.
Я подошел поближе. На цилиндрическом каменном возвышении Лобного места стоял человек в дорогой музейной одежде и хорошо поставленным голосом зачитывал текст с бумаги, которую держал в руках:
— …а также за неоднократные злоупотребления властью, данной князем, и противоправными действиями от его имени боярский суд приговорил!
Читавший сделал эффектную паузу, обвел присутствующих хмурым взглядом, после чего продолжил:
— Подьячего Тайного приказа Савелия, сына Незванова, отстранить от княжьей службы, лишить всех полномочий, прилюдно бить на Лобном месте плетьми, после чего выдать нож боевой, броню кожаную, еды на три дня и изгнать из Кремля без права возвращения.
Провозгласив приговор, вестник княжьей воли степенно сошел с возвышения, на котором двое дюжих мужиков немедленно разложили третьего — худого, жилистого, голого по пояс. После чего рядом с троицей нарисовался еще один персонаж, палач в черной маске-балаклаве, не иначе тоже музейной. В правой руке представитель закона держал кнут, сплетенный из длинных и узких ремней.
— Десять ударов, — скомандовал вестник.
Палач кивнул, размахнулся…
Я не стал смотреть, что будет дальше, и направился к воротам Кремля, возле которых раскинулись стихийные торговые ряды. Похоже, Красная площадь понемногу возвращалась к прошлому — согласно тому же путеводителю, в древности ее и называли Торгом из-за огромного рынка, возникшего возле главных городских ворот.
За моей спиной свистнула плеть, следом послышался удар, какой издает кнут из крученой кожи, врезаясь в голое тело. От такого хлеста кожа расходится, словно тесто, обнажая кровавое мясо. Однако позади не раздалось ни крика, ни даже стона. Да уж, духовитый мужик этот Савелий, хоть и коррупционер. Такие боли и позора не прощают. Такие мстят. Продуманно и страшно…
Я неторопливо шел между торговых рядов, разглядывая товары и прислушиваясь к тому, о чем говорят люди. Ведь именно на рынке, у продавцов, разговорчивых от скуки, можно бесплатно узнать информацию, за которую в другом месте могут потребовать немалые деньги.
— Говорят, на юго-востоке какого-то твердого видели.
— Это как?
— А так. С виду человек, а кожа у него что у твоего жука-медведя панцирь. Ножом не пробьешь. А люди говорят, что и пули его не берут.
— Да ну вас, вестов! Набрешете с три короба, только слушай.
— Да чтоб мне ни одного гвоздя не продать, если брешу…
Я шел дальше. И чем ближе я подходил к Спасским воротам, тем медленнее становился мой шаг…
Мне было реально страшно. Когда шел в одиночку, не разбирая дороги к центру Москвы от Измайловской аномалии, проходя между Полями Смерти, продираясь через заросли хищных деревьев, отстреливаясь от мутантов, — все было по барабану. И дошел ведь, живой и даже не раненый. Наверно, правду говорят, что дуракам везет. А сейчас вдруг стало страшно. Мало ли кто в Москве умеет играть на старинном инструменте, и вряд ли у одной-единственной девушки в двух мирах глаза сияют необычным небесным светом…
— …а еще говорят, что северные вормы распяли Черного Стрелка на своем т-резте. Он висел на нем целых шесть дней, а на седьмой сошел с т-резта и поразил подлого шамана вормов небесным огнем.
Я остановился. Историю рассказывал старый торговец ножнами для холодного оружия. Возле его прилавка стояли двое подростков, недоверчиво глядя на старика.
— Не, дедуль, не сходится, — покачал головой светловолосый паренек, тот, что был постарше. — Я слышал, что Камай-нанги, верховный дух-покровитель вормов, всех их простил, когда его прибили к т-резту.
— Получается, не всех, — ответил дед, степенно оглаживая седую бороду. — Писание Священное читай, отрок, ибо сказано в нем: «Возмутитель ищет только зла; поэтому жестокий ангел будет послан против него». Вот и ходит по земле Черный Стрелок с древней снайперской фузеей, очищая мир от нечисти и помогая тем, кто нуждается в помощи.
— А он человек? — робко спросил младший, крепко сжимая руку старшего. — Люди говорят, он вообще то ли с неба пришел, то ли из другого мира.
— Что он сын человеческий, это точно, — улыбнулся старик. — Ранили его не раз, и кровь у него живая, красная. Значит, наш он, хоть вормы его и за своего духа-покровителя считают…
— Считают, а убить пытались, — недовольно проговорил старший. — Муты, что с них взять.
— Было уже подобное во времена стародавние, — вздохнул старик. — Проходят века, тысячелетия, а на земле ничего не меняется…
Вдруг старик поднял глаза от вихрастых мальчишеских головенок и посмотрел на меня.
Наши взгляды встретились. Ох, неудобно-то как… Пока я тут по постьядерной Москве шатаюсь, народ про меня вон чего рассказывает. Хорошо, что СВД за плечом в чехле, а то бы, глядишь, прям возле Лобного места вычислили. Не люблю я быть шибко заметным, опять же, профессия обязывает. Когда ты на виду, может, оно кому-то и приятно, но не мне, это точно. Потому как именно сильно заметным обычно достаются свинцовые подарки от тех, кто сумел лучше замаскироваться.
Я попытался сделать вид, что ничего не слышал, и пройти мимо. Но не тут-то было.
— Постой, парень, — негромко попросил меня дед.
Не привык я отказывать старым людям. Пришлось остановиться, повернуться и подойти к прилавку, на котором были разложены ножны всех цветов и размеров — от кожаных для громадных двуручных мечей до старинных кайдексовых, доживших до этого времени. Впрочем, видел я в своем мире на «ю-тубе» тесты этих ножен, когда по ним автомобиль туда-сюда катался, а им хоть бы хны. Так что оно и неудивительно.
Именно такие ножны старик выбрал из общей кучи и протянул мне.
— Вижу я, для одного ножа у тебя хорошая одежка. А у другого поистрепалась. Примерь на удачу. Эти ножны до Последней войны честная фирма делала, исключительно на заказ под каждый боевой нож. Если подойдут, значит, будет тебе сегодня удача.
Я не стал спорить. Действительно, кожаные ножны моего «Сталкера» были еще более-менее, а вот у «Бритвы» «одежка» действительно уже дышала на ладан.
Я вынул свою «Бритву» и вложил ее в черный пластиковый чехол с выдавленной на нем надписью «SSCH». Еле слышно щелкнул пластиковый ограничитель, намертво фиксируя нож. Однако, когда я потянул его обратно, «Бритва» вышла легко и непринуждено.
— Чудо, — уверенно сказал старик. — Чтоб нож к заказным старинным ножнам как влитой подошел — не бывало такого.
Я полез было в карман, но старик остановил мою руку.
— Не надо. Подарок. А теперь иди. Удачи тебе на Пути воина.
— Благодарю, — кивнул я. — Только не обессудь, отец, но без ответного подарка я уйти не могу.
И положил на прилавок небольшой черный кристалл величиной с ноготь большого пальца.
— Ты что, парень, — еще тише прошептал старик. — Это же… шамирит! Да такой кристалл всего этого рынка стоит…
— Есть вещи, которые нельзя купить, — сказал я. — А вот подарить — можно. Например, любовь, дружбу. Или ножны, которые были сделаны двести лет назад, а пригодились только сегодня. Прощай, отец.
И ушел. Потому что не могу смотреть, как плачут женщины и старики. Даже если они плачут от радости…
Я медленно шел вперед, буквально заставляя себя переставлять ноги. Прошлое, о котором я запретил себе думать, наконец, прорвало плотину моей памяти. Вновь перед моими глазами вставали картины, каждая из которых отдавалась в сердце нешуточной болью…
…К костру идет мужик, один глаз которого прикрыт зеленой повязкой под цвет банданы и остальной его униформы. Одной рукой он придерживает ремень «калашникова», висящего на плече. В другой у него цепь, соединяющая пару стальных «браслетов» — большую и маленькую. Большие наручники сжимают тонкие запястья, маленькие соединяют большие пальцы, слегка припухшие от притока крови.
Ее пальцы…
Возможно, тогда впервые мое сердце вздрогнуло и пропустило один удар, отчего у меня слегка перехватило дыхание. Тогда она тряхнула грязной гривой волос, прикрывающих лицо, и я впервые в жизни увидел огромные глаза цвета нереально чистого неба…
…Проходит совсем немного времени, и вот она наклоняется надо мной с ножом в руке. Путы, стягивающие мои запястья, распадаются. И одновременно с вьющейся прядью волос моего уха касается теплый шепот:
— Теперь мы в расчете. Не забывай…
Она не договорила — ее прервал звук выстрела, убившего Витю по прозвищу Калика. И я до сих пор так и не узнал, какие именно слова она тогда не успела произнести. Не удосужился спросить. Просто забыл, как забывал очень много важного в жизни. Слишком важного, без чего жизнь постепенно теряет смысл…
…Вот я стою рядом с койкой, на которой лежит она, до подбородка накрытая снежно-белым одеялом. Рядом со мной — капельница с трубкой, уходящей под одеяло. Я знаю, что Доктор специально не показывает мне, что стало с телом этой девушки. Но я и не настаиваю. Доктор всяко лучше знает, как будет лучше и для меня, и для нее. Например, вчера он сказал, что, если б я не принес тот светящийся предмет из другого мира, сегодня бы ее уже не было на свете. Что ж, я сделал все, что мог, несмотря на колотое ранение в легком и практически сожженную левую руку. И был готов сделать еще больше если потребуется…
Я нашел лекарство от ее болезни, после чего мы около года прожили вместе на далеком острове с пальмами и песчаным пляжем, о котором мечтают влюбленные всего мира. До тех пор, пока однажды утром я не обнаружил у себя на подушке записку: «Прости. Каждая птица ищет свое небо, но это небо оказалось не моим. Яхту я оставлю на материке у причала. Прощай…»
Что ж, для того чтобы убедить ее в обратном, мне пришлось вновь вернуться на зараженные земли Украины и в который раз уже пройти через ад, в котором мы, наконец, нашли друг друга — как я тогда думал, навсегда. Она стала моей женой, и некоторое время не было на свете человека счастливее меня.
Очень непродолжительное время…
На этот раз ушел я.
Почему порой уходят мужчины от любимых жен — горячо любимых, до неистовства, до потери себя?.. Может, для того, чтобы вновь найти себя? Ведь, чем сильнее твоя безраздельная любовь, тем чаще предмет этой любви начинает думать о своей исключительности, о том, что ты — собственность, которая никогда и никуда не денется. И о том, что у него есть все права на тебя, а у тебя — только обязанности…
Я горько усмехнулся. Сейчас мне все это нашептал призрак когда-то уязвленного чувства собственной важности, которое я давным-давно придушил и похоронил. А тогда я просто нагрузил на себя побольше оружия и припасов, взмахнул «Бритвой» — и ушел в другой мир, много лет назад выжженный Последней войной.
Ушел от нее… так до сих пор и не найдя себя.
Правда, однажды я ее встретил. Вернее, думал, что встретил. Мутант-ворм от души поглумился над моей памятью. Ментально влез ко мне в голову, выковырял оттуда самое сокровенное и навесил образ моей любимой на грязного дампа… Которого тут же и убил чужими руками исключительно для того, чтобы позабавиться, посмотреть, как поведет себя хомо, спятивший от пережитого…
Уроды бывают во всех мирах. Только недавно я узнал от Кощея, что ворм жил ради такого рода развлечений — сам придумывал сценарии, сам играл в своих спектаклях главную роль… и умер на придуманных им же подмостках, напоследок чуть не заставив меня застрелиться от чувства вины и безвозвратной потери. Возможно, двести лет назад он был бы великим актером или писателем, автором гениальных романов. Здесь же все кончилось банально.
Я предал земле тело ворма и пошел искать своих друзей, изо всех сил стараясь не думать о том, кого же я похоронил на самом деле. И задумался настолько, что не заметил, как забрел в хищное болото, умеющее затуманивать мозги своих жертв не хуже размышлений о безвозвратно ушедшем времени…
Я встряхнул головой. Время воспоминаний закончилось. Передо мной, пронзая небо шпилем, возвышалась Спасская башня Кремля.
Возле ворот башни стояли двое самых натуральных бородатых стрельцов, таких же, как в школьном учебнике истории. Длиннополые кафтаны, усиленные железными пластинами, шапки с опушкой, кожаные рукавицы. Поди, днем в жару такая одежда не в радость, зато эдакий бронежилет в случае чего не только ножом, но и мечом не сразу возьмешь. Стрельцы опирались на бердыши внушительных размеров, из-за их плеч торчали стволы старинных кремневых ружей, а через грудь у каждого шла перевязь, на которой болтались деревянные цилиндрики с пороховыми зарядами, сумка для пуль и пороховница. Да уж, геморройное это дело было в Средневековье из ружья стрелять… Хммм… Сейчас, впрочем, тоже.
А еще на груди каждого стрельца красовалась начищенная до блеска медная бляха со знаком островерхой кремлевской башни. Чтоб каждый знал и понимал, что не от балды великой торчат парни с бердышами возле ворот, а при исполнении.
Я подошел поближе.
— Внутрь пустите?
— А что ж не пустить, пустим, — сказал один, у которого борода была подлиннее да погуще, чем у второго. — Обе фузеи сдашь в караулке под расписку, ножи можешь оставить. По какой надобности в Кремль?
— По личной.
— Понятно. Не хошь — не говори, твоё дело. Но учти. В крепости сейчас особый режим. Начнешь бузить — штраф десять золотых. Побьешь кого не в целях самозащиты, а по дурости — пять плетей, вира тридцать золотых и больше в Кремль даже не суйся. Поломаешь кому кости ни за что — тебе по суду то же самое сломают, плюс вира пятьдесят золотых, плюс изгнание. За убийство — смерть.
— А если, защищаясь кого-то, покалечил или убил? — поинтересовался я. — Тогда наказание есть?
Оба стрельца посмотрели на меня с удивлением.
— Какое ж наказание, если ты защищался? Коли два независимых видока твои показания подтвердят, значит, хошь оставайся, а хошь иди на все четыре стороны, никто тебе препятствовать не будет. Ну что надумал? Если идешь, то пошли, отведу в караулку.
— Иду, — сказал я…
В караульном помещении хмурый дядька в кольчуге принял у меня «Калашников», тепловой пистолет и СВД. Винтовку брал в руки с почтением, будто золотую, аж морщины возле глаз слегка разгладились.
— Откуда ж такое? — спросил.
— Долгая история, — отмахнулся я. И пошутил: — Если книжку напишу, дам почитать.
— А ты напиши, — вполне серьезно сказал дядька. — Сейчас только старцы-Хранители пишут, да и то лишь Книгу Памяти, которую сами и читают. Мы же грамоту позабыли. Что в отрочестве учили, все из головы вылетело. Так бы, глядишь, хоть вспомнили, как буковицы выглядят.
— Постараюсь, — хмыкнул я, прикидывая, что если собрать все то, что мне успели рассказать Данила с Фыфом, то, глядишь, и вправду на книгу наберется. Друзья остались там, возле Зеркала Миров, — набрать шамирита и помочь Отшельнику изучить сердце Измайловской аномалии. Старик хотел разобраться, действительно ли Зеркало влияет на гон мутантов и Черный Свет в подвалах Кремля? И если да, то можно ли его отключить? Я верил, что у них все получится. Но остаться с ними не мог — у меня было два слишком неотложных дела в Кремле.
— А не подскажешь, где бы мне найти матерей дружинника Тимохи и опричника Орясы? — спросил я.
— Матерей? — удивился дядька. — Одна мамка у них, братья они. Только Тимохин батька дружинник, который взял Маланью временной женою, а Оряса — сын ее от законного мужа. Тимоха-то всегда стеснялся брата, хоть и подкармливал тайком из дружинного пайка. А Оряса всю жизнь мечтал быть на него похожим. Говорят, из-за того и в Поле Смерти влез, и в поход напросился с Данилой. Не слыхал про них чего?
— Слыхал, — сказал я, разворачивая завернутые в обрывок брезента обломки меча. — Погибли они оба. Причем оба — как истинные кремлевские дружинники. Сперва Тимоха, а после и Оряса, мечом брата многих мутов положивший. Надо бы меч матери передать…
— Некому его передавать, — покачал головой окольчуженный дядька. — Померла вчера Маланья.
— А отцы?
— Батьку Тимохи давно уж схоронили, в рейде погиб. А отца Орясы еще при прошлом штурме Кремля нео со стены копьем сбил, когда тот обезьянов из пищали отстреливал.
— Получается, дети в отцов пошли, — задумчиво произнес я.
— Получается так, — кивнул дядька. — А чего удивительного-то? Все мы, кремлевские, такие. И стены эти старинные защищать до последнего будем от любой пакости, что на нас полезет. Меч же ты мне оставь, я его Хранителям Веры отнесу. Пусть положат в Храме, рядом с Книгой Памяти и Реликвиями Предков. Там ему самое и место.
— Это верно, — произнес я, бережно передавая собеседнику обломки меча. — Кстати, не подскажешь, а где тут у вас девушка поет под гитару? Глаза еще у нее такие, цвета неба…
Почему-то последние слова я произнес с трудом, словно что-то мешало мне говорить.
Мужик заметил:
— С тобой все в порядке, парень?
— Нормально… Бывало и хуже.
— В трактире Бармы она поет по вечерам, многие ходят слушать. Сначала клинья пытались подбивать, но потом обломались — девка боевая, никого к себе не подпускает. Так что ты тоже не надейся, ежели чего. Кстати, тебе, похоже, не трактир нужен, а хороший лекарь, вон как с лица побледнел.
— Да нет, обойдусь без лекаря, — отмахнулся я. — А где тот трактир?
— Как выйдешь отсюда, иди вдоль Школы, потом прямо через Ивановскую площадь. Только в Живую рощу не влети, а то деревья сожрут, охнуть не успеешь. Рощу по правую руку оставишь, свернешь налево. Там за Кавалерийским дружинным корпусом Потешный дворец будет, около него трактир и найдешь.
— Благодарю, — кивнул я разговорчивому мужику и направился к выходу из караулки…

…Народу в трактире было действительно много. После трудового дня люди шли сюда расслабиться, поговорить, пропустить кружку медовухи, на мой вкус похожей на сладкое пиво.
И послушать песню.
Напротив барной стойки имелось некое подобие сцены, накрытой старым ковром. На сцене стоял резной старинный стул, потемневший от времени. А на стуле сидела девушка с гитарой и пела грустную песню:

Это не любовь, это просто мечты,
Что ложатся на бумагу из-под карандаша…
И я знаю, что кто-то, а быть может и ты,
Прочитает и замрёт на миг не дыша.

Это была она. Ее глаза, ее голос, ее руки, медленно перебирающие струны видавшего виды инструмента. Но я не спешил подходить к ней. Напротив, я сидел в самом дальнем и темном углу кабака, надвинув балахон на самые брови, потягивал мед, не чувствуя вкуса… И смотрел… И слушал…

Одинаковые песни, одинаковый ритм,
Одинаковые мысли зазвучат в унисон…
И как хочется верить, что там ни говори,
Что всё это реальность, а не ласковый сон,

Что ты всё-таки нашла не затем, чтоб терять,
И что все же он нашел не затем же тебя,
И что снова не придется опять и опять
Забывать и возвращаться на круги своя.

И по новой повторять: «Все пройдет — ну и пусть,
Будут новые встречи, как наборы клише…»
Вот как вместо надежды поселяется грусть
В покорёженной жизнью, но живущей душе…

Песня окончилась. Бабы, пришедшие в местный аналог деревенского клуба вместе с мужьями, украдкой утирали слезы. Мужики хмурили брови. Один, что сидел неподалеку от меня, процедил сквозь зубы.
— Эх, как она это спела… Прям по сердцу скребанула.
— Потому что свою душу наизнанку вывернула, — всхлипнула его дородная супруга, сидящая рядом. — Тоже, поди, ждет своего бродягу, которого носит неизвестно где.
Я все слышал, но продолжал сидеть на своем месте. Я слишком хорошо помнил о том, как уже однажды рыл ей могилу. И как потом мутант, которому было просто скучно жить на этом свете, вдосталь поглумился над тем, что я очень глубоко и трепетно прятал в своем сердце — в том числе и от самого себя. Поэтому я просто сидел и ждал… Чего? Сам не знаю. Может быть, его величества случая, который, как известно, иногда снисходит к людям, очень-очень сильно ждущим его появления…
К моему столику подошла дородная деваха, одна из трех местных официанток, обслуживающих посетителей.
— Не желаете ли еще чего? — спросила она.
Я покачал головой. Единственное, чего я сейчас искренне желал, это пол-литру водки без закуски, а лучше две. Чтобы не думать, чтобы забыться и не думать, то и дело смахивая рукавом со лба крупные капли холодного пота.
— Может, песню какую заказать желаете?
И тут меня осенило…
— Была одна старая песня, — сказал я. — Но я слова забыл напрочь. Может, ваша девушка знает?
— А о чем песня-то? — озадаченно спросила девица.
— Про парня, которого собирает в дорогу его девушка. И про потерявшуюся птицу, которая ищет свое чистое небо.
— Так и передать? — уточнила девка, недоуменно приподняв густые брови, которых отродясь не касались ни пинцет, ни косметический карандаш.
— Так и передай, — сказал я, кладя на стол крохотный, блестящий кристаллик. — Только не говори, кто заказал песню.
Брови девки полезли под расшитый кокошник. Кристаллик шамирита исчез со стола словно по волшебству. Официантка развернулась на каблуках, словно солдат на плацу, и быстро пошла между столами по направлению к сцене.
Я не врал. Притом что у меня хорошая память на всякие мелочи, я никогда не мог запомнить ни стихов, ни песен. Даже если они западали в душу и когда-то очень давно просто рвали ее на части — не мог, и все тут… Но, может, оно и к лучшему. Ведь, если сейчас на сцене сидит не она, а очередной монстр, решивший надо мной поглумиться, я даже вставать не буду. Просто с места метну один за другим два боевых ножа, и хоть не великий я спец в этом деле, но один из двух точно всажу в точеную фигурку. А потом опрокину стол, брошусь вперед и буду добивать чудовище пока сил хватит. За себя. За моего нерожденного потомка, выдуманного Сталком. И за единственную в двух мирах девушку с глазами цвета нереально чистого неба…
Я видел, как на сцену поднялась официантка, как зашептала, склонившись над ухом певицы…
Мои руки медленно легли на рукояти боевых ножей. Я уже знаю это ощущение, когда твоего мозга словно касаются легкие, прохладные пальцы. Когда я вдруг увидел свою жену среди развалин неподалеку от Бутырского замка, я, конечно, не придал этому значения. Но сейчас совсем другое дело…
Певица слегка побледнела и о чем-то спросила официантку. Та пожала плечами, мол, не знаю, извини, своих дел по горло. И быстро ушла со сцены, честно отработав непомерные чаевые.
Я видел, как девушка на стуле пытливо рассматривает посетителей кабака, но мой угол был надежно затенен балкончиком второго этажа, и различить меня в нем можно было лишь одним способом — прощупав ментально. Ну давай! Я уже давно не верю в чудеса! И я шел сюда через половину Москвы, чтобы лишний раз убедиться — желания исполняются у кого угодно, только не у тех, кто желает по-настоящему…
Но знакомого ощущения холода под черепной коробкой так и не наступило. Вместо него моих ушей коснулась знакомая до боли мелодия. И слова, которые я слышал очень давно…

Завтра снова я достану из шкафа
твой пыльник,
Снова соберу тебя я в дорогу.
Только смотри не забудь
свои крылья,
Видишь, я прошу не так уж и много.

Мои пальцы, намертво сжавшие рукояти «Бритвы» и «Сталкера», медленно разжались. Это была та самая песня, которую я впервые услышал в своем КПК еще на зараженных землях Украины. Та песня, слова которой ни одна мутировавшая тварь не могла вытащить из моей головы — потому что, черт возьми, я никогда не мог запомнить то, что было для меня по-настоящему важно, нужно и дорого.

Лети, взлетай, улетай, дотянись до неба
И с высоты разгляди, отыщи зону счастья,
Место, где встретимся мы, место, где бы
Я сберегла тебя от ненастья.

А не найдешь, тогда
лети дальше,
Счастье в полете найди непременно.
А я подожду тебя,
как и раньше,
Всю жизнь ждала, я дождусь, я сумею.

Я поднялся из-за стола и медленно пошел к сцене. Только сейчас я заметил, что на шее певицы, полуприкрытое воротником камуфляжа, висит ожерелье из тускло поблескивающих, круглых бусин, почти разрядившихся после перехода между мирами. Как всегда, мужчины в последнюю очередь замечают самое главное. Признай, я не исключение.
Я шел по проходу между столами.
А навстречу мне плыли последние аккорды песни:

Но ты не вернешься в край,
где ты не был,
Где мы друг друга не полюбили…
Каждая птица ищет
чистое небо,
Каждое небо ждет свои крылья.

11.02.2012 — 30.07.2012

Глоссарий

После ядерной войны единственным оплотом человечества остается город-крепость — Московский Кремль. Ему противостоят группировки мутантов и боевых роботов, мечтающие стереть людей с лица земли.
В результате Последней войны Москва стала центром ядерной катастрофы. В течение двухсот лет на ее территории был самый высокий радиационный фон, откуда лезла всякая нечисть — мутанты, биоконструкции из лабораторий, Поля Смерти, сохранившиеся после войны боевые роботы… Естественно, что выжившие люди за МКАД пытались остановить экспансию этой нечисти. Так сама собой исторически образовались Зона Москвы — и весь остальной мир, от нее отгородившийся. С одной стороны, жители приграничья были не прочь разжиться добром из секретных бункеров Москвы, но в то же время все эти годы они планомерно уничтожали всё чуждое, что пыталось пробиться из столицы за границу МКАД.

Ловушки и другие необъяснимые явления

ПОЛЯ СМЕРТИ 
Поля Смерти — это бывшие зараженные территории, изменившиеся с течением времени, — от небольших пятен на земле до нескольких десятков метров в диаметре. Отдельные Поля имеют свойство передвигаться и даже охотиться, генерируя в воздухе привлекательные для жертвы картины. Обладают способностью менять свойства вещей и биологических организмов.
Описание: «Ученые из Академии говорят, что, по логике вещей, Поля должны со временем меньше становиться, а они, наоборот, мало того что не уменьшаются, а вроде как блуждать начали, и, вишь, нео в них теперь специально ныряют, сил набираются в ущерб клыкам и красоте неописуемой».
Предметы, помещенные в Поля Смерти, приобретают уникальные свойства.
Поля Смерти могут генерировать Мороки,  не являющиеся отдельным видом мутантов.
Описание: «Мороки — довольно редкие твари… Говорят, они принимают обличье существ, вызывающих доверие жертвы. Имеют свойство ослаблять бдительность жертвы, чтобы подкрасться как можно ближе и напасть. В количестве одного-двух трусливы, при большом скоплении крайне агрессивны. Мороками становятся любые существа, погибшие в этом Поле: само Поле вдыхает жизненную энергию в трупы, произвольно меняет их генетический материал и потом орудует с телами как с глиняными куклами. Мороки — вроде симбионтов самих Полей Смерти: за их пределами они уже нежизнеспособны — разлагаются заживо за минуты. Нужны Полю Смерти, чтобы ловить и убивать действительно живых, ведь Поля Смерти питаются психоэнергией убитых».
Прохождение через Поле Смерти возможно, но с большим риском для жизни. В этом может помочь самодельный дозиметр опасности, действующий в Полях Смерти и радиоактивных областях. Делается из обрезка березы-мутанта: когда древесина из желтоватой превратится в пульсирующий багровым стержень, пора «делать ноги».

Варианты прохождений через Поля Смерти

Вариант 1:  через конкретное Поле можно пройти, имея при себе предмет, заряженный в этом Поле. Тогда Поле воспринимает человека как часть себя. Предмет можно разбить на части и раздать товарищам.
Вариант 2:  через конкретное Поле можно пройти под действием стимуляторов из растений-мутантов. Правда, с последствиями для организма, часто непредсказуемыми.
Вариант 3:  в редчайших случаях возможен лишь для тех, кого «приняло» Поле. Человек или мутант, однажды побывавший в Поле Смерти и сумевший выйти из него без вреда для себя, может и дальше проходить через Поле данного типа. Редчайший случай, таких существ называют «побратим смерти», о них слагают легенды.

Зарядка предмета в Поле Смерти

Достаточно просто бросить предмет в Поле. Сколько нужно выдерживать предмет для получения уникальных свойств — загадка, доступная немногим. При этом:
а) если недодержишь предмет, он просто прожжет руки до костей, причем перчатки не помогают. Предмет становится «пожирателем плоти», опасной ловушкой для живых существ;
б) передержишь — получишь дозу радиации, несовместимую с жизнью.
Короче, опасное занятие для ученых и авантюристов-экстремалов.
Уникальные предметы образуются в Полях Смерти из обычных предметов, привнесенных извне как случайно, так и намеренно. Можно закалить меч, модернизировать автомат, если точно знаешь, какое именно Поле для этого нужно. Человек либо мутант, оказавшийся в неизвестном ранее Поле Смерти, также обязательно изменится — если выживет, конечно.

Виды Полей Смерти

Поля Смерти подразделяются по цветам. На данный момент известно Белое, Красное и Черное Поле, а также некоторые их свойства.
1. Белое Поле.  Полупрозрачная стена, отражающая на своей поверхности привлекательные для жертвы картины. Медленно передвигается при помощи ложноножек. По поведению — гигантское простейшее.
2. Красное Поле.  Изменяет свойства биологических объектов. Не раз видели нео, которые лезут в Красное Поле добровольно. С мутанта слезает кожа, у него меняется скелет, кости деформируются, становятся толще. Процесс мучительный, но если в результате мутант не погибает от переоблучения, то становится сильнее и умнее. Известен уникальный случай, когда человек намеренно прожег себя в Красном Поле и выжил (Оряса из романа Д. Силлова «Кремль 2222. МКАД»).
3. Черное Поле. 
1) Изменяет структуру биологических объектов. Тело на короткое время становится пластилиновым, из него можно лепить что угодно, но объект через короткое время умирает.
2) Второй вариант действия «Черного Поля» — обратная мутация. Мутант превращается в человека, но если его не вытащить из Поля, то мутирует дальше по цепочке эволюции до первобытных людей, латимерий и т. д. Все зависит от времени, которое мутант проведет в этом Поле. Процесс протекает незаметно для мутанта, и желательно, чтобы был напарник, готовый выдернуть его оттуда, например за веревку, обвязанную вокруг пояса.
3) Третий вариант, доступный лишь для «побратимов смерти», ранее без вреда для себя прошедшим через данное Поле. «Побратим» может взять любого мутанта за руку и провести его через Поле. В результате мутант гарантированно превращается в человека… или в того, кем хочет видеть данного мутанта «побратим». До конца не выяснено, Поле превращает мутанта в человека или же воля «побратима», которая направляет свойства Черного Поля.
4. Желтое Поле.  Походит на грязно-желтый туман или непрозрачную, будто протухшую, студенистую массу на небольших цепких ложноножках. Их много, как у сороконожки. Благодаря этим конечностям Желтое Поле способно довольно быстро передвигаться, преследуя жертву, и даже преодолевать лестничные подъемы.
Желтое Поле может изменять свою форму в зависимости от внешних условий, также способно воспринимать мысли человека и создавать слуховые галлюцинации. Например, подманивать к себе жертву голосом раненого товарища.

2. МЕРТВАЯ ЗОНА 
Небольшой, не более квартала участок территории на месте длительного нахождения некоторых видов Полей Смерти. На территории Мертвой зоны невозможно насилие, а именно — пролитие крови: даже небольшой насильственный порез вызывает немедленную реакцию Мертвой зоны — проливший кровь умирает жуткой смертью, сам начисто лишаясь крови. Будто нечто невидимое высасывает виновного изнутри, и он превращается в засохшую мумию. Мертвые зоны используются для встреч самых ненавистных врагов, где они не могут устроить открытую схватку. Чаще всего используются под Базары для торговли между различными кланами и расами.
В некоторых Мертвых зонах живут Отшельники, ушедшие от насилия. Отшельников и Торговцев охраняют один-два вооруженных Ученика-смертника (у Отшельника) либо Приказчика (у Торговца). В случае нападения охране достаточно нанести неглубокий порез нападающему, и тот тут же умирает, правда, вместе с охранником. Это необъяснимый Эффект Крови. Возможно, Мертвая зона чувствует ментальную связь убийцы и жертвы. Потому Приказчики берут за охрану Торговцев в Мертвых зонах очень большие деньги и владеют искусством убивать и нейтрализовывать противника бескровно, посредством ударов по уязвимым точкам. Ученики при тех же способностях охраняют Отшельников за идею.

3. ГНОЙНИКИ 
Участки рядом с оборонными заводами, складами боеприпасов и другими местами скопления взрывчатых веществ. Размеры от метра до пяти-семи метров в диаметре. Может поглотить автомобиль или большого мутанта. При попадании в гнойник жертвы земля или асфальт моментально вспучивается, потом тут же вскрывается наподобие гнойника, образуя воронку, в которую всасывается жертва. После чего поверхность вновь становится ровной. Можно обнаружить визуально по идеально ровному участку земли или асфальта.

4. ЛЕДЯНОЙ ГЕЙЗЕР 
Небольшое конусовидное возвышение, напоминающее маленький вулкан. Часто замаскировано мусором, который гейзер втягивает в себя, словно пылесос, а потом выплевывает туда, куда ему нужно. В жертву плюется струей ледяной, вязкой слизи, мгновенно промораживающей плоть. После чего подтягивает тело к себе наподобие хамелеона, промораживает полностью и питается несколько дней, оттаивая небольшие участки и со страшной силой втягивая в себя чужую плоть.

5. ПРОВАЛ 
Огромная, размером с квартал, низина, заполненная жидкой грязью. В Провале обитают Удильщики.

6. ГОН 
Гон — это когда ни с того ни с сего на заставы людей то отряд нео нападет, то земляные черви полезут кучей, то стальные сколопендры… И так может по нескольку раз в день накатывать. Гон, одним словом. И с чего он происходит, никто не знает, и откуда такая прорва тварей берется — тоже неизвестно.

Кланы

ЛЮДИ КРЕМЛЯ 
Ненавидимы всеми мутантами, кроме Кио, — тем всё равно.

Иерархия 

ВОИНЫ: 
Князь
Бояре
Дружина (мутанты-суперлюди с повышенным боевым потенциалом)
Монахи-воины

ГРАЖДАНСКИЕ: 
Пахари (пасечник, скотник, мясник)
Мастеровые (Кузнецы, Механики, Плотники, Каменщики)

Дружинник 

Профессиональный воин, носитель искусственного доминантного D-гена, повышающего физическую силу, выносливость, обучаемость и регенерацию. При этом медаль имеет обратную сторону:
1) в семье дружинника и обычной женщины вследствие влияния доминантного D-гена рождается только дружинник мужского пола;
2) из дружинника никогда не получится мастерового или пахаря. Тяжелый однообразный труд будет его угнетать.
Вследствие вышеизложенного число дружинников в Кремле искусственно ограничено. До момента выхода людей на поверхность количество дружинников в Кремле строго контролировалось, т. к. под землёй воевать особо не с кем, достаточно сохранять функцию. Есть определенное количество воинов для выхода на поверхность в защитных костюмах — и достаточно.
С выходом на поверхность нужда в большом количестве дружинников резко возрастает. Согласно указу князя «О потомках», ограничения рождаемости снимаются.
Вследствие данного указа община может в приказном порядке потребовать от дружинника взять временную жену с целью рождения ребенка, после чего женщина может выйти замуж за другого, что не считается предосудительным.

Вооруженные силы Кремля (все являются носителями D-гена) 

1. Военный Приказ — генеральный штаб, тыловая служба, юнакский корпус и прочее. Включает в себя штабистов, начальников служб, Мастеров, ответственных за обучение молодежи.

Мастера 

1) Учитель боя на мечах;
2) Мастер копья и алебарды;
3) Мастер дробящего оружия;
4) Мастер огненной стрельбы, обучающий работе с фузеями и пушками;
5) Мастер рукопашного боя без оружия;
5) Мастер выживания на открытой местности, обучающий как живым в развалинах остаться;
7) Мастер конного боя, обучающий как с фенакодусом ладить и верхами биться;
8) отец Филарет, Верховный Духовный Наставник, с детства прививавший юнакам сознание воина, без которого любые боевые навыки так, пустое место;
9) Хранитель Утраченных Знаний (плавание, работа с АК, вождение машины и т. д.);
10) Наставник Пластунов;
2. Стрелецкий приказ. Делятся на десятки. В десяток входят Начальники Башен и девять их помощников, основная задача которых — наблюдение за стеной, башнями и воротами. Охрана башни включает в себя 5 стрельцов, еще пятеро патрулируют стену по правую руку от башни. Еще сотня стрельцов — резерв на случай болезни стрельцов, естественной убыли личного состава вследствие штурмов и т. д. Также функцией резерва является патрулирование улиц самого Кремля. В Стрелецкий приказ также входит подразделение внешней разведки — Пластуны, разведчики-индивидуалы, по функционалу схожие с ниндзя. Число Пластунов крайне незначительно: один Мастер и десяток специально отобранных учеников.
3. Дружина. Основная регулярная армия, состоящая из отборных носителей D-гена. Делится на сотни и десятки. Главная функция в мирное время — вылазки за стены. Нарезают арматуру, тащат в Кремль все, что найдут ценного за периметром (в т. ч. «языков»), занимаются разведкой прилегающей к Кремлю территории. Также постоянно совершенствуют боевые навыки.
4. Младшая Дружина (юнаки) — формируется из детей-носителей D-гена, достигших семи лет (притом что предварительная подготовка к воинской службе начинается фактически с рождения. Как то: закалка, растяжка конечностей и накатка ударных поверхностей, отработка необходимых рефлексов и т. д.). Дальнейшее обучение проходит в Корпусе младшей дружины. Статус ученика МД — юнак. Юнаки, как и дружинники, находятся на полном обеспечении. По достижении 18 лет и после Посвящения в Воины они поступают в Дружину. Посвящение — своеобразный смертельно опасный экзамен, по результатам которого воин либо умирает (что случается крайне редко, за чем следят Мастера), либо сдает экзамен, либо не выдерживает испытания и отказывается от Посвящения добровольно, что автоматом переводит воина в разряд Пахарей или Мастеровых. Судьба такого воина незавидна — он становится вечным подмастерьем, т. к. не имеет и не может иметь необходимых навыков для производственной работы. Единственный его козырь — физическая сила, потому он и используется на подсобных работах или в качестве грузчика, при этом вследствие наличия D-гена испытывая тяжелейшие психологические страдания. При этом таким людям запрещено иметь потомство. В случае нарушения запрета отца, мать и ребенка изгоняют из Кремля.

Дружинный устав 

Перечень правил, регламентирующих обучение и несение службы дружинников. Согласно Уставу дружинник обязан:
1)
В совершенстве владеть полуторным мечом.
В совершенстве владеть вторым колющим, рубящим либо ударным оружием — на выбор (булава, секира и прочее).
В совершенстве владеть неогнестрельным легким метательным оружием — арбалет или лук, на выбор.
&gt; В совершенстве владеть рукопашным боем.
&gt; В совершенстве владеть метательным ножом.
&gt; Уметь обслуживать орудийный расчет и стрелять из чугунной пушки, заряжаемой с дула.
&gt; Уметь стрелять из дульнозарядной фузеи и дульнозарядного пистоля.
&gt; В совершенстве владеть следующими навыками:
Обращение с боевым фенакодусом.
Бой в строю (пешем и верхами).
Бой с индивидуальным противником.
Выживание на открытой местности.

2) Иметь навыки Утраченных Знаний, а именно:
а) плавать (обучение в специальном подземном бассейне, в который подается вода из подземного ключа);
б) обращаться с автоматом АК и другим доступным огнестрельным оружием (патронов нет, обучение проходит на дезактивированных музейных патронах);
в) водить машину (машин нет, обучение проходит на муляже-кабине ГАЗ-66).
Владение навыками Утраченных Знаний объясняется давлением руководства Семинарии, иначе их бы давно вычеркнули из учебной программы.

Ополчение 

Ополчением военные именуют все остальное население Кремля — Пахарей, Мастеровых, их жен и детей. Помимо узкоспециализированных профессиональных навыков ополченцы с детства обучаются работе с четырьмя видами оружия: топор, копье, арбалет и лук. Естественно, что обучению работы с оружием ополченцам отводится намного меньше времени, нежели профессиональным воинам.

Семинария 

Институт сохранения истории и утраченных знаний, прежде всего знаний, необходимых для выживания Кремля (сельское хозяйство, обработка металлов, создание примитивных станков и т. д.). Все остальное вторично. Тем не менее глава Семинарии отец Филарет понимает, что, если не сохранять эти знания, община постепенно скатится к уровню каменного века. Все учителя Семинарии одновременно являются и духовными лицами, пользующимися большим авторитетом в Кремле.

Тайный приказ 

Тайный приказ — институт, введенный после того, как в Кремле был обнаружен предатель Ратмир. Во главе Тайного приказа стоит Тайный дьяк. У него в подчинении пять подьячих Тайного приказа, в подчинении которых находятся опричники. Атрибуты членов Тайного приказа и опричников: черные рясы с балахонами, скрывающими лицо, огнестрельное оружие, привезенное Данилой на танке, на седлах приторочены отрубленные головы крысособак и метелки из сухого плюща-удава, короткие дубины, кривые сабли, стальные кандалы.

Вера 

Большинство «кремлевских» исповедуют христианскую веру. Но в то же время в Кремле существует братство «Говорящих с Мечами». Молятся Перуну, богу войны и оружия, и считают, что часть силы воинов братства живет в их мечах.

Укрепления Кремля

Внешние постройки Кремля (стены и башни) имеют разрушения, но в целом незначительные. Неглинка посредством взрывов вновь стала фактически рвом вокруг Кремля, заполненным водой, преградой для врагов с запада и с северо-запада. Редкие перешейки с этих направлений контролируются пушечными батареями. С приходом вестов возле стен Кремля возник посад («деревня пришлых»). Весты в обмен на защиту Кремля восстанавливают Форт, вторую линию внешних укреплений, проходящих через храм Василия Блаженного.

Храмы Кремля 

При одном из храмов оборудован Госпиталь. 
При другом — Дом Мудрых,  в котором живут старики, оставшиеся без потомков: молодые часто гибнут в стычках с тварями, кишащими по ту сторону стены, и потому Дом Мудрых никогда не пустует.
При третьем, самом величественном, — Храм,  где уже который век совершают церковные обряды Хранители Веры.
При четвертом работает Семинария. 
Пятый Храм закрыт для посторонних — в нем хранятся Реликвии Предков,  и лишь избранные имеют право переступать его порог.
При шестом храме действует Школа  для детишек, еще не вошедших в возраст, когда человек или общество решает, кем ему стать — Воином или Гражданским, работающим на благо Кремля.

Книга Памяти 

Книга, хранящаяся в Пятом Храме. Секретный труд, летопись человечества, раскрывающая также тайны производства оружия массового поражения.

Имена людей Кремля 

Имена «кремлевских» исключительно славянские, часто «говорящие», отражающие ту или иную особенность человека. Бывает, что прозвище становится именем, а настоящее имя забывается: Вадим, Ждан, Барма, Крив, Мал (невысокого роста, но экстремально широкий в плечах), Молчан, Мстислав (Мстиша), Снежана, Третьяк (третий сын в семье после Первака и Вторяка), Тур и т. д.

ЛЮДИ ЗОНЫ ТРЕХ ЗАВОДОВ

Зона Трех Заводов

Расположение — подмосковный город Химки, территория трех ракетных заводов, Застава на мосту через Канал имени Москвы (в сеттинге просто Канал) и часть территории, примыкающей к Ленинградскому шоссе на пути от Зоны до Заставы.

Иерархия

Тоталитарное общество. Верховная власть у Директора. Для поддержания порядка используется Внутренняя Стража (охрана периметра) и Стабберы (карательный орган, одновременно занимающийся разведкой и серьезными военными операциями. В английском языке stabber в переводе значит «убийцы», a staber — вонзающий нож или любое другое холодное оружие). Остальные люди Зоны — рабы, но не по принуждению, а по необходимости. Трудятся за еду и защиту. По идее, могут убежать, но некуда — кругом крайне агрессивная среда.

Имена людей Зоны Трех Заводов

Имена Стабберов и Внутренней стражи традиционно трехбуквенные — коротким и звучным словом проще позвать человека в бою (Ион, Нед). У рабов имен нет, вместо них — номера.

Вера

Верят в упорядоченное устройство Вселенной и Великого Механика, который управляет мирозданием. Верующие носят на груди маленькую нательную шестеренку на веревочке или цепочке.

ВЕСТЫ

Весты — потомки американских граждан и граждан стран Западной Европы, выживших в бункере под посольством США во время Последней войны.

Бункер  — обитель народа вестов. Массивное бетонное сооружение на месте бывшего американского посольства, с разветвленной сетью подземных помещений. Особенности: в Бункере есть электричество (источник неизвестен). Также в Бункере расположен Универсальный Пульт управления биороботами (ключ к Пульту находится у Книжника). Пульт не функционален без ключа и кодов активации био (кодовые блокноты утеряны, последний потерян Книжником в перегоне метро между «Киевской» и «Смоленской»). Пульт имеет связь с американскими разведывательными спутниками, часть которых продолжает функционировать, передавая картину местности и т. д.
Многие из спутников продолжают функционировать сверх выработанного ресурса. Используются в основном маркитантами для работы кустарно восстановленных (или сохранившихся) GPS-навигаторов и т. д. Спутники-шпионы позволяют видеть происходящее с орбиты в режиме реального времени. Возможно, некоторые ТВ-спутники еще способны ретранслировать ТВ-передачи

Иерархия

Родовой строй со средневековой демократией. Во главе клана — выборный король.

Имена Вестов

Имена вестов германо-скандинавско типа (Зигфрид, Хельга).

Вера

Политеизм скандинавского типа. Весты обожествляют традиционный пантеон викингов (Тор, Локи, Один), а также новых богов, образ которых сформировался в процессе становления народа вестов. Объяснение данного феномена: в суровые годы, когда народу Вестов потребовалась вера, способствующая выживанию клана, предложить ее смогли только потомки шведов и норвежцев, укрывшихся в Бункере как граждане стран-членов НАТО.

МАРКИТАНТЫ (ВОИНЫ-ТОРГОВЦЫ)

Концепция

Вокруг Москвы во времена СССР на случай войны были сформированы громадные стратегические склады, целые подземные города. Представляют собой гигантские хранилища консервов, одежды, оружия и боеприпасов советского производства, а также нефти в подземных бетонных нефтехранилищах. Многие склады разграблены. Пока известен только один — в районе Куркино на Северо-Западе Москвы, расположенный под землей на месте антенного поля.

История

Во время развала СССР о хранилищах просто забыли. Северо-западное хранилище в девяностые годы было захвачено бывшими сотрудниками КГБ, первыми Маркитантами. Маркитанты под землей в своем городе спокойно пережили Последнюю войну и 200 лет постапокалипсиса, после чего вышли наверх завоевывать новые территории и ресурсы, а также торговать там, где нельзя завоевать. История возникновения той или иной группы Маркитантов может быть разной, как, например, история возникновения гангстерских банд.

Торговля

Торговля представляет собой натуральный обмен, либо оказание услуги, либо куплю-продажу за деньги. В ходу золотые инвестиционные монеты, реально существующие в настоящее время, а также иные золотые, серебряные и другие монеты, котирующиеся обычно ниже, чем инвестиционные.

Деньги

Наиболее часто встречающиеся инвестиционные монеты:
а) золотая монета «Червонец» («Сеятель») 1975–1982 годов выпуска (10 рублей);
б) золотая монета «Георгий Победоносец» 2006–2010 годов выпуска (50 рублей);
в) серебряная монета «Соболь» 1995 года выпуска (3 рубля);
г) серебряная монета «Георгий Победоносец» 2009–2010 годов выпуска (3 рубля).
Помимо этого в ходу куски золота и серебра, другие монеты, но спрос на них гораздо ниже, если это не раритеты. Правда, оценить их подлинность могут лишь единицы. Потому в серьезных кланах Маркитантов есть Оценщики, запаковывающие монеты и куски драгметаллов в особые пластиковые контейнеры с личной печатью. Сам такой контейнер плюс услуги Оценщика очень дороги, что поднимает стоимость оцененного предмета до небес.

Восстановление товаров

Кланы маркитантов помимо торговли занимаются восстановлением оружия, боеприпасов, продуктов питания, срок годности которых давно вышел. Секреты восстановления предметов в Полях Смерти хранят как зеницу ока. При этом некоторые вещи производят сами. Разработали технологии длительного хранения скоропортящегося товара, часто токсичные и несовершенные, по принципу «лишь бы продать». Но сами используют только оружие и боеприпасы высочайшего качества, что стимулирует героев иногда в исключительных случаях захватывать их снаряжение, даже понимая, что данная акция чревата жестокой местью клана.

КЛАНЫ МАРКИТАНТОВ

Первый клан. Маркитанты Северо-Запада

Оккупировали крепость в районе Куркино. Безымянный клан, вырезанный группой Снайпера. Новый клан куркинских маркитантов возглавил Ион, сын Директора Зоны Трех Заводов. Используют то, что сохранилось на подземном складе куркинской крепости.
Униформа  этого клана — хэбэ Советской Армии шестидесятых годов, кирзовые сапоги. Бронежилеты очень редко, в основном СН-42 (стальной нагрудник образца 1942 года) — кираса, защищающая от пуль и осколков, которая хорошо держит пистолетную пулю на любом расстоянии, но тяжела и неудобна. В малом количестве имеется также униформа спецназа, захваченная во время давнего нападения шереметьевских боевиков на куркинскую крепость.
Оружие  шестидесятых годов: АКМ, РПГ и т. д.

Второй клан. Черные маркитанты

Специализируются на контроле переходов Садового кольца.
Униформа:  однообразные черные комбинезоны и темные очки, добытые, предположительно, с обнаруженного тайного склада.
Оружие:  АК-74, охотничьи двустволки и т. п. При этом оружие — не их специализация, потому все виды вооружения закупаются у других кланов.
Особенность клана:  имеют собственный Кодекс маркитанта, который при вступлении в клан неофиты подписывают кровью. По этому Кодексу каждый член клана, у которого под пыткой вытягивают сведения о местонахождении складов, обязан умереть. Для этого членов клана специально учат останавливать собственное сердце.

Третий клан. Савеловские маркитанты

Место дислокации:  Савеловский вокзал и прилегающие территории. В частности, территория Савеловского рынка, где и через двести лет после Последней войны расположен большой рынок, курируемый савеловскими.
Униформа:  боевики клана одеваются в пятнистую «флору». Наемники клана могут быть одеты во что угодно.
Оружие  разнообразное. Начиная от больших самострелов, старинных чугунных пушек и самодельных огнеметов для охраны периметра и заканчивая вполне современным огнестрельным оружием.
Особенности клана:  клан поддерживает тесные отношения с нейромантами, которые обеспечивают охрану рынка подконтрольными им боевыми роботами.

Четвертый клан. Клан Лоси (База «Лосиноостровская»)

Место дислокации:  бывший железнодорожный узел «Лосиноостровская».
Униформы  как таковой нет. Носят самодельный пятнистый камуфляж или амуницию солдат Последней Войны.
Оружие  разнообразное. Есть и огнестрельное.
Особенности клана:  поддерживают отношения как с общинами людей, так и с мутантами. Торгуют и с теми, и с другими, но при случае не прочь и повоевать, чтобы отнять добычу силой.

ЛЮДИ НИИТЬМЫ

Ниитьма

Крепость Ниитьма расположена на северо-востоке Москвы в районе, называемом Марьиной Рощей. На месте Ниитьмы до Войны располагался секретный научно-промышленный объект — НИИТМ. Сами сотрудники в шутку прозвали его Ниитьма. После Войны крепость так стали называть все обитатели Марьиной Рощи.
Как и на многих режимных объектах, на территории НИИТМ еще перед Войной была построена система подземных бункеров: жилые блоки для сотрудников и членов их семей, лаборатории, мастерские, производственные цеха, бройлерные и оранжереи. Имелась система автономного жизнеобеспечения. Такой подземный городок создавался как раз на случай глобальной войны.
Обитатели Ниитьмы до сих пор живут в своих подземных бункерах, время от времени совершая наружные вылазки.
В Ниитьме имеется лаборатория, в которой восстанавливают довоенные боеприпасы на бездымном порохе, а также довоенные консервы. Кроме того, делают весьма ценные лекарства. Боеприпасы и лекарства — основной продукт торговли с маркитантами.

Иерархия

Относительная демократия. Во главе стоит директор. Должность выборная. Для поддержания порядка и внешних вылазок за стены крепости создан отрад боевиков численностью порядка ста человек.

Вооружение

Главное оборонительное оружие крепости — излучатель, прозванный Изей. Единственный опытный образец был разработан и произведен в цехах НИИТМ в годы Войны. Создавали излучатель сперва против био, но потом добавили еще один режим: против любых существ из плоти и крови. Действует он как генератор боли. Попавшие в поле действия Изи люди, нео или те же крысособаки теряют ориентацию, воют, крутятся на месте, а то и сознание теряют. Для биороботов излучатель смертелен: электронная начинка под воздействием излучателя спекается в один миг.

ПАСЕЧНИКИ

Ничем внешне не отличаются от факельщиков и прочих обитателей промзоны Чагино. Живут лишь в условиях сложившейся биосистемы Пасеки — большого лесного массива на севере Капотни. Обладают яркими способностями к траволечению, необычайно острым обонянием, являются признанными целителями. Ухитряются поддерживать перемирие с кланами лесных нео. Выгодно торгуют продуктами пчеловодства. Отдельная высоко ценимая способность пасечников — умение ориентироваться на Пепле и прожигать в Полях Смерти различные предметы. Благодаря этому умению пасечники поддерживают деловые контакты с кио, обычными хомо, маркитантами и даже чужими нео. Дампов, вормов, осмов и прочих мутов воспринимают крайне враждебно.

ТВЕРДЫЕ

Редкая мутация, встречающаяся у новорожденных детей Капотни. Возможно, распространена и в других районах Москвы. Внешне проявляется как тотальное ороговение кожи. Кожа остается достаточно подвижной лишь в местах сгибов и в естественных складках. Обычно «твердость» означает раннюю гибель ребенка. Но если такой ребенок выживает, он становится почти невосприимчив к колющему-режущему оружию.

ШАЙНЫ

Происхождение

Этнос, появившийся в результате слияния в общий конгломерат народов и национальностей, населявших северную часть Китая, Восточный и Северный Казахстан, Киргизию, ряд областей и республик Поволжья, Урала и т. д.

Особенности

В связи с выживанием народа в условиях жесткого климата постап-степей, отсутствием нормальной пищевой, сырьевой и материальной базы, сохранения в нужном объеме знаний, технологий и механизмов шайны были вынуждены объединиться на основе кастово-тоталитарного общества. Имеется четкое разграничение прав и обязанностей, направленное на выживание этноса и расширение границ его влияния. Правящая верхушка — совет высших хайнов, контролирующая всех остальных.
Правящая верхушка считает, что информация о шайнах не должна выходить за границы места их обитания, в связи с чем внутри сообщества шайнов четко действует принцип «держи язык за зубами, враг не дремлет». Именно с этим связано, что все военные операции планируются на годы вперед и осуществляются лишь после скрупулезного изучения противника внедренными агентами и отрядами разведки.
Является обществом с равными правами как мужчин, так и женщин.

Технологии

В отличие от объема знаний, сохраненных в Кремле, объем унаследованной информации шайнов не так велик. Причиной является само место выживания и формирования этноса, где большая часть необходимых знаний прошлого мира находится и восстанавливается по мере расширения самой территории. В связи с тем, что шайны контролируют большую часть угольных бассейнов бывших России, Казахстана и Северного Китая, основными используемыми механизмами у них являются паровые двигатели. В том числе и железнодорожные, что, вкупе с постоянно восстанавливаемыми путями и ветками, дает шайнам преимущества при нападении на очередного противника.

Оружие

Наряду с перенятыми от потомков монгольских кочевников (Внешняя Монголия) новыми образцами холодного оружия (копья, дротики-джериды, луки и т. д.) армия шайнов использует огнестрельное дульнозарядное оружие (колесцовые пистолеты и мушкеты, пороховые гренады, пушки и мортиры). Наиболее часто встречающимся более совершенным оружием являются штуцеры с нарезкой по стволу, но также заряжаемые с дульного отверстия.

Касты

1. ГАО-ШАЙНЫ 
Наиболее многочисленная каста, являющаяся аналогом муравьев-рабочих и обладающая самым малым объемом прав с неадекватным объемом обязанностей. Общими с другими кастами являются все признаки азиатского типа лица: разрез глаз, форма носа и т. д.
Небольшая часть гао, находящихся в метрополии, носит рабочую форму. При этом большая часть гао ходит полураздетыми, довольствуясь данной природой шерсткой.
В метрополии часть гао, обладающая функциями бригадиров, руководителей, политработников, находится под неусыпным контролем хайнов и имеет отличительные знаки в виде причесок, расцветки воротника и обшлагов форменной одежды, включая кант и околыш головного убора.

2. КЕШАЙНЫ 
Вторая по численности каста народа шайнов. Включает в себя воинов, как выведенных искусственно, так и созданных естественным образом за счет отбора юношей и девушек среди особей, наиболее отличающихся от остальных силой и ловкостью. Вторые распространены повсеместно, численно превосходят первых в разы.
Кешайны строги, ответственны, считают своим долгом выполнение самых смертельных задач во благо народа. Не склонны обсуждать приказы, следуя «пути воина» — установлению для кешайнов, по которому их обучают с пяти лет. Ни разу за историю народа шайнов не отступали, причем не из-за чувства страха, а из-за ответственности и гордости. Внешность: высокие, не ниже метра восьмидесяти, с развитой мускулатурой, правильными чертами лица. В ходе экспериментов по их созданию ученые касты хайнов применяли генные разработки, совместившие в кешайнах гены человека и рептилии. Отсюда плотные кожаные бляшки на теле, составляющие чешую, у некоторых кешайнов покрывающую полностью все тело.
В подразделениях кешайнов есть отдельные экземпляры, проходящие обучение у хайнов (инженеры), техноэлита, изобретатели и командование. Всю имеющуюся технику обслуживают только кешайны, т. к. они более надежны и интеллектуально развиты, нежели гао.
Подразделения воинов-кешайнов состоят из пехоты (легкой и тяжелой), кавалерии на фенакодусах (легкой и тяжелой), инженеров и транспортников-снабженцев.

Основное вооружение и униформа пехоты

Тяжелая пехота:  штуцеры, производимые в метрополии, защитные кожаные жилеты с наплечным и набедренным поясом с металлическими вставками, кожаный шлем с металлическим каркасом и лобной вставкой, сапоги, куртка с капюшоном, свободные штаны, меч, прочный щит с проемом для ведения стрельбы (создаются в метрополии путем переплавки из деталей наиболее уцелевших кузовов найденного транспорта). На три десятка воинов придается аналог медленно перезаряжаемой скорострельной пушки и мортира (в случае элитного полка).
Легкая пехота:  одежда — кожаные жилет и каска. Вооружение — мушкеты, луки, сабли, копья, дротики.

Основное вооружение кавалерии

Тяжелая кавалерия:  схожая с тяжелой пехотой по компоновке защита самого всадника, равно как и фенакодуса, прикрытого кожаными доспехами. В наличии имеются кавалерийские короткоствольные штуцеры, тяжелые сабли либо палаши, копья. Луки используются воинами по предпочтениям.
Легкая кавалерия:  легендарные лучники, схожие с древними монголами. Выполняют функции разведки, загона и преследования противника, действуют летучими отрядами. Непревзойденные стрелки из лука.

Инженеры и транспортники  экипируются исходя из поставленных задач.

Новые кешайны

На данный момент новые кешайны составляют от силы 1/10 всей армии. Оружие и защитное снаряжение, применяемые в их экипировке, созданы по образцу последних достижений военных инженеров перед ядерной войной. Используются новые кешайны на охране важнейших объектов, хайнов, при транспортировке грузов, найденных командами-поисковиками, в самых главных штурмовых операциях.

Разведчики

Отдельно от остальной армии стоят разведчики. Набираются из разных подразделений и каст. То есть гао и кешайн, вместе идущие в тыл врага, — стандартная ситуация. При отборе в разведку намного важнее личностные характеристики и особенности, нежели принадлежность к той или иной касте. Ассасины как таковые, являются лучшими из разведчиков.

Суперкешайны

Воины, подвергшиеся полному изменению хайнами либо угодившие в сферу действия Красного Поля Смерти, либо (Хан), попавшие под воздействие Буки.

3. ХАЙНЫ 
Смуглые, порой очень красивые люди, ростом не ниже кешайнов. Одеты в свободную одежду, часто используют плащи с капюшонами и маски.
Самые скрытные и таинственные представители касты мудрецов, жрецов, псиоников и политиков. Именно они определяют вектора развития и судьбу всего народа шайнов.

ТЕРРИТОРИИ

Садовое Кольцо

Садовое Кольцо представляет собой серьезную преграду. Это своего рода естественный барьер, ограничивающий передвижение внутрь и вовне. Пересекать его можно лишь в нескольких местах, что усложняет передвижение по Москве. По Садовому Кольцу в период Последней Войны проходила полоса обороны (Последний Рубеж) против наступающих биороботов. В тот период, пока держалось Садовое Кольцо, у стен Кремля спешно достраивали Форт.
Последний Рубеж, пронизавший Садовое Кольцо, представляет собой систему скрытых, в том числе и автоматических дотов, замаскированных в зданиях и соединенных подземными коммуникациями. По прошествии двухсот лет автоматика дотов пришла в негодность, патроны расстреляны, но некоторые автономные системы продолжают функционировать, хотя и с перебоями. Прежде всего это система так называемого «несмертельного оружия» — генераторов, работающих в инфразвуковом и звуковом диапазонах частот и предназначенных для поражения людей (в том числе находящихся в укрытиях и внутри боевых машин), а также живых мозгов био.
Преодолевающий Садовое Кольцо «нехожеными тропами» испытывает невероятные муки и может погибнуть или сойти с ума. Обитатели Москвы уже слабо помнят, что такое сложная техника. Отсюда многочисленные легенды и мифы на эту тему.
Властелины Колец используют это свойство Садового Кольца в своих интересах, чтобы контролировать территорию Кольца, его переходы. В том числе — распространяя эти же мифы, например, миф о том, что Садовое Кольцо — это первый Круг Ада, МКАД — следующий Круг.
Властелины Колец. Самоназвание агрессивной религиозной секты, считающей московские Кольца (Садовое, МКАД, Третье Транспортное) порождениями темных сил. Поклоняются мифическим Демонам Колец. Стремятся контролировать Кольца, завладеть всеми переходами через них. Совершают человеческие жертвоприношения.

Капотня

Соответствует нынешнему району на юго-востоке Москвы. Ограничена МКАД с востока, Москвой-рекой с юга и запада, лесным массивом на севере. В Капотне расположена промзона Чагино — достаточно хорошо сохранившийся участок с промышленными предприятиями и бомбоубежищами, где смогли выжить несколько колоний людей.

Факел

Территория бывшего нефтеперегонного завода в промзоне Чагино. Самая крупная и организованная колония нефтяников. Также в промзоне имеются поселения Химиков (бывший химкомбинат, клан наследственных химиков, хранителей многих секретов), Автобаза (клан сильных механиков) и Асфальт (асфальтовый завод).

Пасека

Кузьминский лесопарк к северу от Чагино. Место жительства двух родов пасечников и лесных нео.

Пепел

Зараженная территория к северо-западу от Факела, где находится один из крупных мусоросжигательных заводов. Место жительства мутантов, осмов и месторасположение многочисленных Полей Смерти.

МУТАНТЫ

Боевые роботы (био)

Американские боевые машины с функциями биологического организма (биороботы). Полуразумны, снабжены человеческим мозгом, модернизированным посредством нанотехнологий под военные нужды. Уважают Кио, воюют с Шамами и людьми, употребляют в качестве топлива любую органику. Описание в романе: «Био в те времена еще могли и реактивным зарядом долбануть. Это сейчас у них, кроме дурной силы под броней, передаваемой также по наследству, считай, ничего больше не осталось. Хотя и этого хватает — твари хоть и утратили огневую мощь, но, говорят, стали намного хитрее, прыгучее и выносливее предков. Эволюция, ничего не попишешь… Машины, способные убивать даже тогда, когда кончались реактивные заряды во встроенных установках и патроны в крупнокалиберных пулеметах, — их манипуляторы были снабжены как разнообразными клинками, так и встроенным метательным холодным оружием… Пустят веером пару десятков метательных дисков, сякенов или стальных бумерангов — и нет половины отряда, несмотря на шлем-каски пятого уровня защиты и кольчуги, усиленные нагрудными бронепластинами».

Серия А

а) «Маунтин А14» (MountainА14).  Самый мощный штурмовой робот Последней войны.
б) «Маунтин А12» (MountainА12).  Отличается от четырнадцатой модели лишь отсутствием генераторов защитных силовых полей. Это снижает защитные свойства робота, но зато он становится гораздо легче, что при тех же тактико-технических характеристиках двигателей добавляет ему маневренности и возможности нести больше вооружения и боеприпасов.
в) «Аконкагуа 5А» (Aconcagua5А).  Самый большой (но не самый мощный) робот Последней войны с круглой головной башней.

Серия B

а) «Раптор В1» (RaptorВ1).  Один из самых массовых боевых роботов Последней войны. Сравнительно небольшой, около десяти метров в длину, на мощных пружинистых лапах, с цепкими передними конечностями, «Раптор» прославился тем, что вел боевые действия «волчьими стаями». Внешне он отдаленно напоминает био типа «Рекс», но имеет намного более легкую конструкцию из авиационных сплавов, стремительные обводы и обладает повышенной агрессивностью. Эти био специализировались на ближнем, контактном бою, так как благодаря высокой скорости и маневренности имели большие шансы прорвать оборону и устроить кровавую резню непосредственно в рядах противника. Они были эффективны и против танков, так как умение резко маневрировать затрудняло прицеливание танковых орудий, а передние конечности были будто специально приспособлены для того, чтобы вырывать с корнем танковые башни, пользуясь орудийными стволами, как рычагами. Но именно из-за этих качеств среди машин данного типа наблюдались самые высокие потери. Противник рассчитывал на быструю победу: био шли на Москву не для того, чтобы бесцельно слоняться по руинам последующие двести лет. Но враг тогда основательно завяз на границе Садового кольца, а беспощадные атаки «Рапторов» остановили не танки — все решила пехота и мобильные противотанковые средства, вроде ПТУРСов, РПГ и переносных зенитных комплексов типа «Стрела». Впрочем, «Рапторы» успели унести с собой немало жизней защитников города.
б) «Спайдер B3» (SpiderB3).  Тактический робот огневой поддержки. Изначально был оснащен минометным комплексом, двумя противотанковыми пушками, четырьмя крупнокалиберными пулеметами, а также различными средствами обнаружения противника. Поскольку рассчитан на разные режимы ведения боя, обладает повышенным интеллектом, маневренностью и, как следствие, выживаемостью на поле боя. Вследствие эволюции при помощи сервов роботы этой серии самостоятельно переоборудовали свои пушки под мощные аркебузы, метающие камни и металлические стрелы, а манипуляторы передвижения — под ближний бой. Внешне такой робот напоминает большого восьминогого паука с двумя мощными манипуляторами-клешнями и головной башней на спине, оснащенной дальнобойными аркебузами.
в) «Титан B4» (TitanB4).  Транспортно-десантный биоробот. Предназначен для транспортировки грузов, преимущественно боеприпасов десанта и техники непосредственно к линии фронта. Самый «объемный» биоробот, контурами и размерами напоминает «хрущевскую» пятиэтажку, чуть сплюснутую с боков. Собственного вооружения не несет, но изначально имел защиту от обнаружения по технологии «Стелс». Броневое покрытие практически отсутствует, но при этом робот имеет достаточно серьезную защиту от всех видов излучений. Самый медленный и в то же время самый грузоподъемный био. Долгое время являлся объектом городской легенды о блуждающем и пожирающем людей Доме-Шатуне.
г) «Титан B6» (TitanB6).  Транспортный робот, создан для перевозки небольших групп десанта или грузов. Внешне похож на гусеницу-многоножку с грузовыми платформами на гибких сочленениях. На платформы могут крепиться боксы, небольшие цистерны и другие модули для транспортировки сыпучих, жидких и любых иных грузов. Передний сегмент немного похож на паровозный котел с крепкой лобовой броней. Кроме ног в «головном вагоне» имеются клешни-манипуляторы для производства простых погрузочных и ремонтных работ. Штатное вооружение не предусмотрено.
д) «Чинук B12» (ChinookB12).  Боевой тактический биоробот серии B. Роботы серии B обладают ограниченным интеллектом, несут меньше вооружения, чем роботы серии A, но более маневренны. Основное предназначение — строительно-саперные работы. Тем не менее имеют неплохое вооружение (наплечные пушки, метательные диски), а также собственную пристяжь: сервов, трех и более стальных пауков, вооруженных челюстями-захватами.

Обслуживающие роботы

Предназначены для охраны и техобслуживания тяжелых боевых машин.

а) «Рекс» (Rex).  Получил свое имя от «Tyrannosaurus rex», вымершего плотоядного ящера, на которого крайне похож. Конструкторы этой машины скопировали дизайн с тираннозавра, добавив ему лишь мощные и когтистые передние лапы. Между лапами из груди робота торчит ствол автоматической пушки, в настоящее время бесполезной — боеприпасы всех моделей выживших биороботов расстреляны давным-давно. В задачи этой модели входит доставка биологического топлива для базовых роботов модели Mountain, обеспечение их безопасности от диверсий с тыла, а также охрана вспомогательных роботов серии Serv.
б) Серв (Serv).  Похож на большого, но весьма трусливого паука, практически постоянно прячущегося за спиной базовой модели. Насчет того, откуда произошло название модели, выбитое на ее корпусе, знатоки расходились во мнениях — либо от латинского servus, означающего «раб», либо от английского «service». В функции этого робота входят поддержка технического состояния Mountain и Rex, а также спасение собственной бронированной шкуры любой ценой — ведь без должной техподдержки оба боевых робота долго бы не протянули.

Новые люди (нео)

Нео — бывшие люди, подвергшиеся естественным мутациям под влиянием многолетнего радиоактивного излучения. Внешне сильно напоминают предков людей — неандертальцев. Легко обучаемы. Называют себя Новыми людьми, считая выживших людей тупиковой ветвью эволюции.

Речь:  примитивная, личные местоимения — в третьем лице до тех пор, пока не появляется тот, кто сможет научить нео говорить по-другому. Обучаются очень быстро, как речи, так и специальным навыкам.
Оружие:  дубины с набитыми в них кусками арматуры, заточенные бесформенные куски железа (например, рессоры), копья с самодельными железными наконечниками, примитивные луки. Мечи — редкость, замечены только у вождей кланов. При этом нео быстро учатся обращению с любым оружием, в том числе и огнестрельным — но только при наличии учителя.
Слюна нео  — хорошее средство от ожогов.

Кланы нео

1. Рарги.  Предводитель Рренг, убит другим нео по имени Ррау. После чего предводителем клана становится нео по имени Грок из клана Краггов.
Особенности: серая шерсть чуть темнее, чем у Краггов. Все имена членов клана начинаются на «Р».
2. Крагги.  Предводитель Крагг, убит Снайпером. Специфика клана — новый вождь берет себе имя-название клана. Таким образом формируется вера в то, что душа вождя (и, соответственно, клана) бессмертна. В дальнейшем два клана Раргов и Краггов объединяются в один. Название нового клана: Рарры  («Непобедимые» на языке нео). Вождь: Грок .
3. Ззарги.  Клан имеет собственную крепость в бывшем здании МИДа на Смоленско-Сенной площади, у подножия которого на площади раскинулось стойбище клана. Здание пробито насквозь давним взрывом и обильно расписано граффити, в частности гигантской фигурой, «похожей на нео». Происхождение граффити неизвестно, однако нео с усердием подражают этой «наскальной живописи».
4. Крарги.  Объединенный клан нео-раскольников, не принявших власть Грока. Состоит из Раргов, Краггов и Ззаргов, отколовшихся от своего клана после смерти вождя.
5. Лесные нео.  Внешне ничем не отличаются от прочих нео, но живут оседло на Пасеке. Занимаются примитивным сельским хозяйством. Ввиду относительной малочисленности и изобилия пищи не столь воинственны, как другие кланы.

Шамы

Шаманы-вампиры. Живут в основном ночью, днем обычно спят, охотятся на нео и людей. На расстоянии способны управлять нео, людьми или их небольшими группами. Могут есть нормальную пищу, свежая кровь для них деликатес. Также шамы управляют туманами, испаряя воду силой ментального посыла. Шамы — немногочисленные дети таинственных Излучений, которые перетряхнули их мозги настолько, что те превратились в генераторы неизвестной силы, посредством которой отдельные шамы высших уровней швыряют камни огромного веса и способны усилием мысли превратить в фарш био средних размеров. Любыми организмами умеют управлять мысленно на расстоянии, если не знать, как от них защититься. С давних времен воюют с био, так как и те и другие считают себя хозяевами мира.
Внешность шамов.  Каждый шам вне зависимости от функции глаз имеет удлиненные нижние веки, напоминающие щупальца. Это и инструмент, и антенны, усиливающие телепатические способности, и средство для выражения эмоций. Помимо этого:
а) старший шам имеет 3 функционирующих глаза, может управлять другими шамами словно куклами;
б) средний шам имеет 2 человеческих глаза с удлиненными нижними веками, третьим глазом пользуется редко, с трудом и в исключительных случаях;
в) младший шам имеет только третий глаз во лбу. Нормальные глаза недоразвиты, не функционируют и фактически представляют собой пустые глазницы, затянутые кожей.
Имена шамов:  Рэм, Горо, Сог, Лам, Рэг. 3–4 буквы «согласная-гласная-согласная-гласная».
Инсайт.  Состояние транса у шамов, когда они стараются изолироваться от всепроникающих посторонних мыслей и ощущений вследствие своей повышенной чувствительности. Необходимо для концентрации психоэнергии. Именно в этом состоянии они способны нагонять туманы или способствовать перемещению Полей Смерти.
Железные рамки.  Кустарное средство шамов для некоторого усиления мысленных сигналов.

Кио

Военные мутанты-киборги. Полулегенда. Срок жизни около двухсот пятидесяти лет, если за это время не разрушится мозг или сердце. Заносчивы, лояльны к био, едят любую органику, возможно, умеют использовать энергию Полей Смерти. Встречаются очень редко, малочисленны, отличные воины. Убивают только по необходимости. Имеют встроенное вооружение — огнемет, причем огонь извергается изо рта, а топливом для огнемета служат отработанные газы-отходы от принятия пищи. Также имеют скрытые танталовые штыри в руках, напоминающие штыки. По внешнему виду отличаются от людей следующими признаками:
&gt; нереальная для человека красота (у женщин);
&gt; танталовые ногти (если слезло маскировочное покрытие, свинцово-серебристые);
&gt; следы на ладонях от выходящих клинков;
&gt; слишком гладкая кожа;
&gt; отсутствие щетины на лице (у мужчин);
&gt; иногда можно увидеть прожилки тантала на сильно изношенной коже старых кио, давно не проходивших техобслуживание;
&gt; кровь белесая, на воздухе сворачивается очень быстро.
Имена: например, 5627NST876, где первые 4 цифры — индивидуальный номер, буквы и последующие цифры — название серии. В разговорной речи называют друг друга последними двумя цифрами индивидуального номера.
Предводитель Кио  — Мозг академика Кулагина, создавшего киборгов. Содержится в специальном растворе. Местонахождение — Башня Мозга на юге Москвы.
Координаторы.  Кио с расширенными полномочиями программы, возможно с дополнительным скрытым оружием, не сказывающимся на внешнем облике. Руководят сотней кио. Правда, за 200 лет «сотни» сильно поредели и называются так лишь условно, по старинке. Координаторы имеют право менять индивидуальный номер подчиненных в соответствии с тактическими задачами. Подчиняются непосредственно Предводителю.
Собаки Кио  похожи на крысособак. Отличие — усиленный танталом скелет, в результате чего Собака Кио тяжелее и опаснее, правда, немного медлительнее обычной крысособаки.

Руконоги (они же баги)

Люди-насекомые. Живут под землей, в тоннелях, канализациях и метро. Полуразумны, умеют обращаться с примитивным оружием. Имеют хитиновый панцирь и восемь конечностей, равно используемых и как руки, и как ноги. Могут бегать на всех восьми конечностях, могут на четырех задних, используя оставшиеся четыре как руки. С виду напоминают гигантских сколопендр с почти человечьими лицами и восемью абсолютно одинаковыми ногами. Жуткие твари длиной метра в полтора. Морда — словно морщинистая кожаная маска, содранная с лица трупа. Затылок состоит из четырех сегментов, переходящих в такую же сегментированную спину. Ноги мощные и когтистые, пригодные не только для передвижения, но и для хватания разных предметов. Кровь желто-гнойная.
Матка Руконогов —  гигантский паук.
Альфа-самец Руконогов, оплодотворяющий матку, —  такой же паук, отличается от матки единственным глазом на тонком отростке (как у рака-отшельника) и короной щупалец на голове, эдаких хлыстов с присосками-вантузами на кончиках. При уничтожении глаза или отростка из короны утраченные органы регенерируют крайне быстро.

Потолочники

Искусственные биоконструкции-убийцы, разработанные учеными до Последней войны для подземных операций в тоннелях. Умеют становиться невидимыми, правда, в таком случае их выдают тени на потолке. Половину головы монстра занимает зубастая пасть. Глаза огромные, без век, и фасеточные, как у насекомого. Между глазами и пастью — тараканьи усы-антенны длиной с полметра каждый. Торс человеческий, но вместо рук — осминожьи щупальца с присосками, а ноги вывернуты коленками назад и оканчиваются страшными пилами, одного удара которых будет вполне достаточно, чтобы перерубить человеческую шею или конечность.
Матка потолочника.  Чудовище, похожее на большое насекомое. Имеет огромную пасть с длинными треугольными зубами, с обеих сторон от которой растут длинные боевые щупальца. Конечности в нижней части похожи на широкие, зазубренные мечи. Благодаря большим фасеточным глазам отлично видит в темноте. В случае нефатального ранения очень быстро, почти мгновенно регенерирует, после чего матке потолочника срочно необходимы свежие мясо и кровь жертвы для восстановления. Так же, как и обычные потолочники, умеет становиться невидимой и передвигаться по потолку. Обладает способностью издавать парализующий крик, вследствие которого противники на некоторое время обездвиживаются, а также Шепот Призраков, усыпляющий жертвы.

Собакоголовые

Охранники Зоны ЗИЛ на юге Москвы. Искусственные биоконструкции с головами, напоминающими собачьи. Невероятно сильны. Изготавливаются из любой биологической массы в специальных автоклавах, носят усиленную защиту типа экзоскелетов, но без приводов — они им не нужны вследствие экстремальной физической силы. Предводитель собакоголовых — разумный процессор, напоминающий металлический аналог Матки Руконогов.

Дампы

От английского dump («мусорная куча»). Обезображенные человекообразные мутанты, прикрывающие отсутствие кожи, нарывы и язвы лоскутами материи. Похожи на пугала или мумии, но, в отличие от последних, лоскуты их облачения разного цвета. Глазные яблоки без век, глаза с вертикальными зрачками. Охотятся на любых живых существ. Используют только холодное оружие и арбалеты. При разговоре шепелявят вследствие поражения органов речи.
Стандартный отряд дампов состоит из семи единиц. Два стрелка-арбалетчика, два воина с длинномерным оружием (алебарда, копье), остальные с холодным оружием (топоры, шестоперы и т. д.). Командир — мечник. Меч часто искусно откованный, фламберг или двуручник.
Все дампы носят с собой длинные кинжалы для самоубийств, применяемые в случае опасности захвата в плен. На месте навершия такого кинжала находится маленький стальной череп. Каждый дамп в случае опасности быть захваченным в плен готов нанести себе последний удар в нижнюю челюсть снизу вверх, одновременно пробивающий и язык, и мозг. Мол, «лучше умру, но ничего не скажу».

Осмы

Считается, что прозвище «осмы» прилепилось к существам от сокращенного «осьминоги». Но на самом деле аббревиатура ОСМ изначально означала название программы «Оборонные специализированные мутации».
У осмов лысая пупырчатая голова, глаза без век, рот с окостеневшими губами, больше похожий на клюв. Конечности невероятно гибкие, длинные, покрытые бляшками, смахивающими на присоски. Тела мутантов едва прикрывают лохмотья из одинаковой мешковины, настолько грязной, что определить ее первоначальный цвет не представляется возможным.
Живут на радиоактивных помойках, питаются отбросами. Но это лишь маскировка. На деле осмы — идеальные убийцы, маскирующиеся под париев, чтобы их не трогали люди и мутанты.
Мясо осмов ядовито.
В случае опасности осмы подобно осьминогам выстреливают облако черного дыма. Вместо слюны выделяют кислоту, растворяющую органику. Отлично лазают по стенам благодаря присоскам, чем отдаленно похожи на потолочников, в отличие от которых обладают изощренным разумом. Имеют свой подземный город в Москве (систему бункеров), который обслуживают группы разведчиков, бойцов и поставщиков-смертников, готовых на все ради интересов клана.

Нейроманты

Мутанты-телепаты, внешне от людей не отличающиеся. Обладают способностью телепатически управлять боевыми биороботами. Соответственно, нейромантика — наука о связи нейронных биологических сетей с компьютерными сетями, а также методика телепатической связи человека-оператора с информационными системами.

Вормы (трупоеды)

Назание мутантов происходит от английского слова worm (червь).  Второе название вормов — трупоеды. 
Вормы — это любые человекоподобные неопознанные мутанты, не принадлежащие ни к одной из организованных групп. По виду напоминают бомжей, но довольно шустрых — иначе не выжить. Питаются в основном мертвечиной. Сведений о них почти нет, потому от вормов, как от плотоядных дикарей, можно ожидать чего угодно. Иногда составляют симбиоз с Полями Смерти, как рыбы-прилипалы, питаясь отходами его жизнедеятельности и довольно быстро обрастая атрофиями (век, губ, ушей и т. д.), гипертрофиями (пальцы рук до земли и т. д.) и асимметриями (бесформенная голова и т. д.).

Черные вормы

По сути те же вормы, с изуродованными ногами и черепами. Отличие лишь в том, что у них черный цвет кожи. Возможно, это потомки афроамериканцев (скорее всего, солдат армии США). Их отличают несколько специфические религиозные установки: смесь культа вуду с поклонением легендарным регги-идолам.

Кормовые

Специальная порода людей, выведенная нео и используемая ими в качестве кормового скота. Интеллект и речь крайне примитивны, на грани отсутствия того и другого. С виду несколько смахивают на борцов сумо. У кормовых большая масса тела, лысая, шишковатая голова, одутловатые руки и ноги в язвах, свисающие с живота и боков складки жира, покрытые синюшными пятнами.

Грины

Обитатели джунглей в районе Хамовников. Мутанты — гибриды человека и растений. Кожа грязно-зеленого оттенка, содержит в себе растительный хлорофилл.
Волосы длинные, походят на тонкие побеги плюща. По их длине разбросаны крохотные листья, почки, цветки. Из основания позвоночника каждого грина исходят побеги, длинные гибкие лианы. Они следуют за гринами легко и быстро, как электрические кабели, питающие роботов. Исходят побеги из единого корня для одного прайда — родовой группы гринов. Ареал обитания отдельного прайда ограничен длиной побегов.
Имя есть только у лидера прайда. Разум у прайда коллективный.
Джунгли они называют «Миром» и никогда не покидают их. Внешний мир называют «Миром машин», а людей за пределами джунглей — «людьми машин». Не признают металл.
Поклоняются Оракулу — деревянному идолу на основе биоробота.
Еще одна особенность: ускоренный метаболизм и небольшая продолжительность жизни — в среднем 10 лет, за которые грины успевают повзрослеть и состариться.

Сиамы

Гибрид искусственно выведенного боевого мутанта и человека. Существуют двух видов.
Первый вид.  Человеческий ген является рецессивным. Описание мутанта в романе «Кремль 2222. МКАД»: «У твари была фигура человека. Правда, не в меру мускулистая и рельефная. Сплошные мышцы и ни капли жира. Казалось, будто у нее и кожа отсутствовала — одни сплошные живые канаты, облепившие скелет. И вот из этого совершенного тела, помимо положенных от природы человеческих рук и ног, выползали четыре щупальца, оканчивающихся мощными когтями — два из живота и два из груди. При этом у нормальной человечьей головы с волосами, лбом и ушами не было лица… Создавалось впечатление, будто, проломив лицевые кости, из человеческого черепа наружу вылезла бесформенная, кошмарная харя. В мешанине красных, воспаленных, шевелящихся бугров можно было различить лишь глаза без зрачков, тускло светящиеся изнутри, словно в черепе позади них был включен электрический фонарь… Еще в утробе матери мутант намертво прирос к спине своего человеческого сиамского брата, просунув свои лапы и морду сквозь его тело. Также мутант умеет незначительно менять форму тела (например, вырастить себе лишнюю конечность). Кровь у него зеленоватого цвета».
Второй вид.  Человеческий ген является доминантным. Мутант напоминает гигантскую сороконожку с «нарывом» на спине — человеческой головой, которая управляет сиамом. Обладает способностью к ментальным атакам. Описание из романа «Кремль 2222. МКАД»: «Сильно вытянутое, сегментированное тело, абсолютно непохожее на человеческое. По бокам — то ли руки, то ли ноги, не понять. Нечто среднее. И этих ногорук по десять штук с каждой стороны. Эдакая сосиска с кучей конечностей, сильно смахивающая на гигантскую сороконожку. Спереди — два щупальца с саблевидными когтями. А на спине — крупный нарост, внутри которого через тонкую, прозрачную кожу хорошо видна… человеческая голова».

МУТЫ (мутировавшие животные)

Мутанты.  Мутировавшие животные. Сбиваются в стаи, едят любую органику, множество видов.
Алые кобры.  Пресмыкающиеся хищники, появившиеся после Последней войны в районе пустынь Средней Азии. По размерам сопоставимы с самыми крупными видами питонов, но являются ядовитыми. Алыми называются за счет окраски внутренней части капюшонов. Яд алых кобр нейтрализуется исключительно другим токсином, вырабатываемым шайнами из растений, выращиваемых в Тургенской долине.
Аспиды.  Многоголовые змеи-мутанты, с небольшого расстояния умеют подавлять волю жертвы.
Бабочки-падальщики.  Большие черные бабочки типа знаменитой «Мертвой головы», только больше. Своего рода вороны мира Кремля, почти вытеснившие обычных ворон. Едят мертвечину, в нее же откладывают яйца. Летят на свет, как и обычные бабочки.
Болотник.  Питается кровью плотоядных деревьев, но при случае и от человеческой не откажется. Описание: «Существо было крупнее среднего человека раза в два, имело длинные пальцы на ногах и руках с перепонками между ними и грязно-бурую кожу, покрытую наростами. Пасть твари напоминала капкан, который Данила видел в музее. Над капканом возвышался мелкий по сравнению с ним череп без намека на какие-то выступы или впадины».
Водяной осьминог.  Встречается разных размеров. На дне крупных рек обитают гигантские особи, способные убить человека.
Живоглот.  Плотоядный моллюск. Встречается всех размеров. Настраиваясь на мысли жертвы, генерирует привлекательный для нее запах. После того как жертва приблизится, парализует ее токсином, раскрывает створки раковины на манер пасти и переваривает заживо. Имеет два отростка, высовывающихся из полуоткрытой раковины и заменяющих руки и ноги.
Жук-медведь.  Страшный хищник подмосковных лесов, мутант с хитиновым панцирем, эдакий живой танк размером со слона. Шесть лап, морда не то собачья, не то медвежья, тело сплошь покрыто красно-бурой броней, смахивающей на сложенные крылья майского жука.
Земляной червь.  Гигантский плотоядный червяк с зубами. Место обитания — старые очистные сооружения, болота.
Земляные пчелы.  Плотоядны. Строят улья прямо в почве — разрыхляют ее, перемалывая своими жвалами. Такие ямы могут быть глубиной до нескольких саженей. Укус даже одной пчелы может парализовать тура. Охотятся роем. Производят мед, из которого можно делать очень ценный антибиотик.
Котях.  Мутант, напоминающий большую кучу дерьма. Плюется кислотой. Любит охотится, перегораживая тропы и растекаясь по ним. Имеет нервный центр, при пробитии пулями которого погибает. Уничтожение: огнестрельное оружие, огонь.
Крысопес (крысособака) домашний.  Внешне отличается от диких крысопсов. Холеный, гладкошерстный, крупный, широкогрудый. Способности диких псов — гипноз, коллективный охотничий инстинкт и т. д. у приручённой породы либо утрачены, либо проявляются незначительно.
Крысособака.  Помесь крысы с собакой. Помимо совокупных качеств крыс и собак обладает способностью к телепатии.
Лысый ёж.  Смешной персонаж, напоминающий колобка, но, как и настоящий ёж, способный разевать пасть диаметром чуть ли не с собственное тело.
Мелкие зубастые прыгающие черви.  Размером редко длиннее метра. Для передвижения и прыжков используют ногоплавники. Живут под землей, были замечены на нижних этажах бункеров. Выполняют функции сторожей. Зависят от людей, которые их подкармливают. Агрессивны к любому чужаку.
Муравьи-мутанты.  Вероятнее всего, как и жуки-медведи, осмы и т. д., созданы учеными секретных лабораторий МО РФ перед Последней войной и являются видом биологического оружия. Населяют часть востока и юго-востока Москвы и Подмосковья, селятся колониями и являются непримиримыми врагами жуков-медведей. Всеядны, хотя и отдают предпочтение белковой пище, вследствие чего крайне опасны для людей. Представляют собой шестилапых существ с хитиновым панцирем, покрытым шерстью.
Рукокрыл.  Плотоядная летучая мышь. Чаще всего встречаются размером с ворону, но попадаются особи, способные унести в когтях человека в доспехах. По краю крыла идут мелкие, но острые коготки, похожие на зуб шкуросъемного ножа. В большого рукокрыла крайне трудно попасть из стрелкового оружия, если он успел настроиться на одну ментальную волну со стрелком. Заранее зная, куда целится стрелок, рукокрыл, очень быстро смещаясь в полете, уходит от стрел и пуль.
Светляк-пересмешник.  Насекомое-паразит, на манер попугая способное повторять звуки и даже человеческую речь. Внедряется под кожу жертвы. Извлечь можно, лишь вырезав светляка ножом: в темноте он светится под кожей.
Серые пчелы.  Мутация обычных пород пчел-медоносов средней полосы России. Приручены кланом Пасечников, по слухам, еще в период Последней войны. Отличия от обычных пчел: крупный размер (достигают длины «с палец»), серый цвет, повышенная мохнатость, мощная сенсорика, сильный яд, устойчивая ментальная связь с хозяином. Уходя далеко из дома, хозяин (обычно мужчина, но есть и женщины) носит пчелиный улей-гнездо сзади на спине, «на загривке». Хозяин может регулировать силу нападения роя — приказать убить врага или только на время парализовать. Пчелы дают мед, обладающий сильными антисептическими свойствами, а также побочные продукты, особо ценные при обмене. Например, пчелиное молочко при натирании тела спасает или резко ослабляет воздействие некоторых Полей Смерти, дает защиту от кровососущих и даже от болезнетворных бактерий. Серые пчелы гибнут после укуса, как и пчёлы обычные.
Стальная сколопендра.  Насекомое с крайне жестким панцирем. Аналог саранчи, передвигаются большими стаями, уничтожая всё на своем пути. Уничтожение: огонь, раздавливание.
Сухопутный осьминог.  Мелкая вороватая тварь, по поведению напоминающая крысу.
Туманные медузы.  Обитают в особой разновидности тумана, возникающей на пересечении Следа Буки и Садового Кольца. Напоминают плывущих в воздухе пятиметровых медуз. Движения вялые, медлительные, берут количеством. Убивают жертву ударами тока из своих стрекательных клеток.
Тур.  Мутировавший до предка бык, результат обратной эволюции. Используется людьми как крупный рогатый скот, но встречаются и дикие экземпляры.
Туша.  Бесформенный полуразумный мутант, состоящий из множества «слипшихся», «растворенных» людей и разумных мутантов.
Удильщики.  Обитают в Провале. Живут в глубине под толщей жидкой болотистой грязи, а наружу забрасывают «удочки», похожие на гибких, проворных змей. Удочки пытаются заарканить добычу и утащить ее к себе, в недра болота.
Фенакодус.  Мутировавшая плотоядная лошадь. Лапы когтистые, пасть зубастая. Ревёт либо визжит. Фенакодусы приручаемы, хорошо поддаются дрессировке. Используются дружинниками Кремля в качестве боевого коня.
Хоммут.  Щекастый хомяк величиной с большую собаку. Съедобен. Несмотря на вонючую шерсть, его мясо в жареном виде довольно вкусное. Надо только правильно снять шкуру при разделке, чтобы ее запах не перекинулся на мясо. Живет в глубоких норах, из которых его крайне сложно достать. Только нео умеют охотиться на хоммутов. Слышат и нюхом чуют, когда вонючий хомяк-мутант бежит подземным ходом по своим делам близко к поверхности, и бьют его копьем прямо сквозь землю.

Флора

Береза-мутант  — полезное дерево. Из ее бересты и черной березовой смолы можно делать лечебные пластыри, а из древесины — дозиметры (см. «Уникальные предметы»).
Болото Снов.  Полуразумная плотоядная экосистема растительного происхождения, обладающая способностью превращать трясину в подобие твердой почвы. Выделяет газ, обладающий слабым наркотическим действием. Опьяненная газом жертва теряет бдительность и забредает в болото все дальше, пока ее не засасывает внезапно разверзшаяся под ногами трясина.
Горюн-трава  — трава, после высушивания способная хорошо и долго гореть. Используется в факелах, из нее же плетут фитили.
Дворовые деревья-мутанты.  Верхушки стволов этих деревьев имеют свойство смыкаться между собой, образовывая совершенно одинаковые арки. Заросли этих деревьев напоминают то ли колонный зал, то ли интерьер какого-то живого храма. Неопасны до тех пор, пока хозяева сада вовремя обрубают хищные лианы, свешивающиеся с места смыкания верхушек.
Дерево цзоу.  Развесистое дерево с вытянутыми съедобными и очень вкусными плодами. Растет на востоке, в местах массовых захоронений и на радиационных могильниках. Сбор плодов возможен только в определенные дни, известные лишь шаманам шайнов. В другое время плоды ядовиты.
Деревья-зомби —  мертвые деревья, живущие как паразиты в основном за счет поглощения энергии Полей Смерти. Вампиры. Могут обхватить ветвями зазевавшееся живое существо и выпить кровь.
Дикая роза-мутант —  цветущий кустарник с красивыми душистыми цветами. Хищник. Хватает добычу цепкими колючими ветвями, вонзает в тело шипы и впрыскивает быстродействующий яд. А потом, не торопясь, высасывает все соки так, что остается лишь сморщенная высохшая оболочка.
Екатерининский сад —  замкнутая экосистема, в которой все деревья и растения образуют симбиоз, защищаясь от вторжения чужаков.
Зеленые —  папоротники-мутанты, ростом около метра, с коричневыми цветками, напоминающими маленькие керамические кувшинчики. Обитают в Екатерининском саду, охраняя его от вторжения чужаков. Стоит сломать ветку или попытаться срубить дерево, как зеленые начинают двигаться. Их корни вылезают из земли, превращаясь в подобие ножек. Листья твердеют и режут не хуже бритвы. А коричневый кувшинчик заменяет зрение и слух. Зеленые преследуют нарушителя, пока не уничтожат. Или пока он не покинет пределы сада.
Крыш-трава —  объяснение феномена почти идеально сохранившихся зданий и особенно участков асфальта. Бетон и асфальт прорастают корнями крыш-травы. Описание из романа: «Трава мелкая такая, хрен разглядишь. Считай, одни корни. Тоже мелкие, но их много, в дома и дороги врастают. Те корни для нее защита от дождей и ветра. Такой дом или дорогу ничего не берет. А сама трава — в земле, под крышей».
Плющ-удав.  Хватает жертву, обвивает корнями, ломая кости и выжимая соки, пока жертва не превратится в мумию. Используется дампами для ритуальных казней.
Рыжий мох-паразит —  питается энергией живых существ. Внушает жертве чувство усталости, а затем высасывает из обессилившей добычи все жизненные соки.
Серая плесень.  Плесень, появляющаяся в подвалах. Растет на стенах, напоминает куски мохнатого ковра. Имеет свойство слабо фосфоресцировать в темноте. Продукты в подвале, зараженном серой плесенью, протухают меньше чем за сутки, поэтому единственное средство борьбы с серой плесенью — это засыпать подвал землей.
Тайницкий сад —  экосистема внутри Кремля. Источник неисчерпаемого топлива для людей, т. к. отрубленные ветви крайне быстро регенерируют. Деревья хищные, но практически неопасны вследствие своей медлительности.
Хищная ива.  Дерево-мутант, растет рядом с водоемами. Длинные ветви подобны стрекательным клеткам у медуз: выстреливают, парализуют и обволакивают добычу. После чего втягивают в крону и переваривают. Под корой хищной ивы течет сок, очень похожий цветом на кровь.
Шагай-дерево —  плотоядное дерево с очень твердой древесиной. Способно вытаскивать из земли корни и медленно передвигаться в поисках более благодатных охотничьих угодий.
Ядовитая черемуха —  произрастает на Санаторном кургане. Отбивает нюх, внушает чувство эйфории, и жертва не замечает, что вдыхает отраву. Каждый, кто попадает в зону ее действия, задыхается и погибает. Черемуха питается трупами. Оплетает корнями и высасывает помаленьку. Может «пожирать» даже деревья. Зато цветы можно использовать в хирургии. Отвар из них действует как наркоз.

Уникальные предметы

Дозиметр из древесины березы-мутанта.  Самодельный прибор для измерения радиации и прочих опасных (электромагнитных и т. п.) излучений. Отрезок специально обработанной ветки березы-мутанта. При повышении уровня излучения розовеет, а затем багровеет на срезе.
Земляная желчь.  Ядовитая субстанция — перегной из запаянных могильников, где прежде хоронили трупы людей, погибших от заразных болезней. Ввиду опасности заражения, почти нет желающих собирать желчь на кладбищах. Ценится очень высоко среди шамов и маркитантов. Обладает рядом малоизученных свойств. Прожженная особым образом желчь обладает способностью регенерировать ткани организма. Обмазанный такой желчью обрубок руки отрастает в виде полноценной конечности.
Сухое топливо.  Ззарги и весты используют для костров сухое топливо («сухой спирт»), ограниченные запасы которого найдены маркитантами. Удобно для переноски, но крайне редко и чрезвычайно дорого. В качестве «эрзаца» сухого топлива могут использоваться и толовые шашки (тринитротолуол), что, впрочем, при неправильном употреблении чревато детонацией и фатальными последствиями.

Болезни

Нанобешенство.  Вызывается вирусом искусственного происхождения, а точнее, неисправными наноботами. Они передаются от больных собак кио к человеку посредством прямого контакта, например через укус. Неисправные наноботы проникают в кровь, а затем разносятся по всему организму, перестраивая его. Внешние признаки болезни у человека: изменение цвета кожи — она покрывается темными прожилками (у собак кио шерстинки становятся черными, твердеют, обретая прочность и остроту металлической иглы). Зараженный нанобешенством теряет память, перестает узнавать окружающих и впадает в буйство, убивая всех, кто попадется под руку. Приступ длится один-два дня. Исход летальный.
Железная Чума.  Редкая болезнь, передающаяся от биороботов к человеку. Кожа человека, зараженного этой болезнью, покрывается красно-бурыми пятнами, напоминающими ржавчину, и отмирает. В конечной стадии болезни в «ржавчину» превращается все тело человека.

Традиции

Враждебные расы не передают друг другу товар из рук в руки. Считается, что товар и деньги берутся просто «из воздуха», а не передаются и не принимаются у врага. Традиция существует для того, чтобы и в Мертвых зонах (рынках) не забывали о смертельной вражде.